Полина

Стремительно летели дни и даже — целые недели. А Полина Орлова-Кляйн, казалось, навсегда утратила связь с тем, что делало её по-настоящему живой, радостной, счастливой… Нет, блондинка, безусловно, жила дальше. Жила дальше ради маленькой дочери Греты, сына Рудольфа, жила лишь всеобъемлющей и такой трепетной надеждой на невредимое возвращение Ганса домой, в Берлин. Однако всё это отнюдь перестало иметь прежнюю ценность, прежний «вес» в картине мира юной Орловой. Практически все мысли Полины ежедневно, на постоянной основе возвращались к её нерождённому ребёнку, к Ангельской Душе, которая приняла чёткое и бесповоротное решение не появляться на этот Свет, уйти в Небытие. Уйти туда, откуда не возвращаются… Полина жутчайшим образом рыдала по ночам, наедине, в супружеской спальне. Да, Советской девушке отнюдь не хотелось открыто демонстрировать собственные Душевные терзания свекрови и свёкру, которые, разумеется, были убиты горем не меньше, чем она сама и, в отличие от Орловой-Кляйн, не скрывали своего плохого ментального состояния. *** Совершенно незаметно, незримо, но подкрался конец 1943 года. По сути, не очень хорошего, морально утомительного года для Полины и Ганса. Берлин заметно и красиво «приоделся» к празднованию Нового, 1944 года. Однако Полину до сих самых пор ничегошеньки не радовало: ела Советская блондинка с огромнейшим трудом, часто мучалась бессонницей, иногда наоборот — Полина просыпалась посреди ночи в холодном поту от жутчайших леденящих Душу кошмарных сновидений… Новые дни тянулись как бесконечная серая нить, сплетённая сплошь из тревог и печали. Полина машинально выполняла свои обязанности: заботилась о детях, помогала по дому, но в девичьих глазах плескалась лишь отчаянная тоска… Советская гражданка словно превратилась в тень самой себя, в отголосок того жизнерадостного человека, которым когда-то была. Когда-то давно… Очень давно. Рождественские огни, украсившие Берлин, казались издевательски яркими, напоминая о недосягаемом Счастье, которое она на веки вечные потеряла. Шум предпраздничной суеты вызывал лишь раздражение и желание спрятаться, забиться в угол, чтобы никто не стал невольным свидетелем её слёз… Полина с несвойственной ей ранее осторожностью и скрупулёзностью, особо тщательным образом избегала людных мест, предпочитая проводить время в тесной компании детей и родителей Ганса. Ночи становились самым тяжелым испытанием. В тишине и темноте кошмары обретали особую силу, терзая юный разум образами утраченного малыша… Девушка снова и снова переживала моменты потери, ощущая невыносимую боль и горечь. Иногда ей казалось, что она всего лишь сходит с ума, что никогда больше не сможет почувствовать прежнюю радость и надежду… Лишь буйные мысли о Гансе давали ей силы двигаться дальше. Блондинка молилась за безопасность мужа, мечтала о скорой встрече, представляла, как они вместе будут растить детей в мирном и счастливом Берлине. Эта надежда была единственным чистым лучиком света в её мрачном существовании, действительно единственной нитью, связывающей Орлову с жизнью… Полина попросту жила редкими и поэтому — такими долгожданными письмами Ганса, трепетно прижимала каждый новый клочок бумаги к своим губам, проливала на письма свои искренние слёзы. Конечно, девушка сообщила супругу в одном из очередных своих ответных писем о выкидыше, крайне опасаясь бурной реакции Ганса. К её огромнейшему удивлению, к потере их общего ребёнка муж отнёсся гораздо-гораздо спокойнее, чем она сама. Отчего-то данный факт больше разозлил Полину, чем обрадовал. Девушка никак не могла понять: отчего же муж упорно не желает разделить её Душевные муки, отчего же с таким показным равнодушием относится к её горю, к ИХ общему горю?.. Ожидание писем от Ганса превратилось в ритуал, в глоток свежайшего воздуха в затхлой атмосфере её будней. Каждое слово мужа она перечитывала десятки раз, пытаясь уловить между строк хоть малюсенький намёк на его состояние, настроение. Порой ей казалось, что Ганс что-то недоговаривает, скрывает от неё ужасы Войны, по праву щадит её чувства. Это вызывало в девушке поистине противоречивые эмоции: благодарность за заботу и жгучую, поглощающую всё на своём пути обиду за недоверие. Новогодние праздники прошли для семьи Кляйн в тягостном молчании. Наряженная ёлка, на которую дети смотрели с равнодушным любопытством, казалась чужеродным элементом в доме, полном скорби. Орлова-Кляйн из последних моральных сил старалась улыбаться ради Греты и Рудольфа, но фальшь чувствовалась во всём: в натянутой улыбке, в совершенно пустых и безрадостных поздравлениях, даже в безобидном запахе еловых веток. Аккурат после основного празднования, Полина ушла в их с Гансом супружескую спальню и долго-долго плакала, прижавшись к подушке, чтобы её горькие рыдания не потревожили сон близких. Январь вступил в свои права, принеся с собой пронзительный холод и отчаянную безысходность. Новости с фронта становились всё более тревожными. Полина всё чаще ловила на себе сочувствующие взгляды свекрови, которая, казалось, также предчувствует недоброе. Эти взгляды обжигали юную Орлову сильнее всяких слов, словно напоминая о надвигающейся беде. В один из морозных дней в дверь роскошного поместья Кляйнов отрывисто, однако, в то же время — настойчиво постучали. Полина с замиранием сердца вышла в парадную, вслед за Сарой Цюреф и тотчас же увидела незнакомого военного в серой форме. В руках у него был конверт… Военный, между тем, произнёс сухим, казённым тоном короткое соболезнование на немецком языке и протянул Полине конверт. Девичьи пальцы, словно неживые, коснулись грубой бумаги, и девушка вмиг ощутила леденящий холод, пронизывающий её до самых костей…Сара Цюреф что-то взволнованно тараторила по-немецки, однако слова молодой еврейки тонули в звенящей пустоте, захлестнувшей сознание Полины. Блондинка машинально взяла конверт и, совершенно не глядя на военного, побрела вглубь богатого дома. В гостиной, у камина, сидели дети. Грета удобно расположилась сейчас на высоком детском стульчике, Рудольф возился с игрушечным солдатиком. Полина смотрела на них, но видела словно через мутное стекло. В их глазах отражалось детское любопытство, отнюдь не омрачённое никаким горем и тревогой. Как же ей хотелось оградить их от ужаса, который сейчас разрывал её саму на мельчайшие части!.. Орлова-Кляйн в одночасье опустилась в кресло и дрожащими руками вскрыла конверт. Краткое, сухое извещение о смерти. «Похоронка». «Ганс Кляйн, геройски пал в бою»… Немецкие слова плясали перед юными очами, складываясь в чудовищную, невыносимую реальность. В невыносимую картину… Её Ганс… её истинная Любовь… её незримая, однако — такая мощнейшая Надежда на светлое совместное Будущее… всё это сейчас рухнуло в одночасье. Будто с огромнейшей высоты… Беззвучный крик разорвал женскую грудь. Полина зажала рот рукой, чтобы не дай Бог не напугать детей, и закрыла глаза. В голове попросту прямо сейчас проносились обрывки воспоминаний: их первая встреча там, у колодца в деревне, робкие признания в Любви, свадьба в части под Орлом, рождение детей… Всё это было так недавно, и в то же время — казалось, что прошло уже лет сто. Орлова-Кляйн более не слышала немецкой речи, не видела уютного пламени в камине, не чувствовала мягкого ворса кресла под собой. Мир вокруг перестал существовать, вдруг сжавшись до размеров этой проклятой бумаги в её руках. Внутренний мир тоже рухнул, погребая под обломками саму Душу. Дети, словно почувствовав неладное, затихли и смотрели на мать непонимающими взглядами. Из глаз тотчас же хлынули очередные слёзы, горячие, обжигающие, но Полина отнюдь не могла остановиться. Как бы ни пыталась. Слёзы всё текли, смывая последние остатки самообладания, выплескивая наружу всё горе, всю боль, всю безысходность… Девушка знала, что вот теперь Жизнь никогда больше не будет прежней. Что впереди — лишь отчаянная пустота и нескончаемая тоска… Не помня себя, Полина поднялась с кресла и, механически прошептав детям что-то успокаивающее, торопливо поднялась наверх, в их с Гансом спальню. Там, казалось бы, всё дышало его присутствием: мужские вещи, которые Полина так скрупулёзно хранила с тех самых пор, его Любовь… Советская гражданка бросилась на кровать, зарылась лицом в подушку и… зарыдала, наконец дав волю своему горю, своей огромнейшей Скорби. Рыдания сотрясали её тело, рвали на части её сердце. Казалось, этот поток слёз никогда не иссякнет… *** Повествование от лица Полины Орловой-Кляйн. Я очень хорошо помню крик Гертруды. Там, внизу, в просторной столовой поместья. Помню, как будто это всё было вчера. Это был не просто вопль настоящего отчаяния, это был животный вой раненой волчицы, навсегда, неотвратимо потерявшей своё любимое дитя. Она действительно любила Ганса больше Жизни… И я ведь любила… Сын был её настоящей надеждой, её истинным смыслом. Я тоже любила Ганса собственной отчаянной Любовью. Он был моим мужем, отцом моих детей, моей Опорой в этом весьма и весьма нестабильном Мире… Помню, как потом хоронили Ганса. Немецкие флаги, приспущенные в знак траура. И мы, женщины, в чёрных платках, с лицами, попросту искажёнными непоправимым горем. Мы хоронили моего Ганса. А точнее то, что от него осталось… Я не плакала. Совсем не плакала. Не проронила ни слезинки. Во мне будто что-то сломалось. Словно перегорела какая-то важная деталь, отвечающая за эмоции. Аккурат после похорон моего мужа всё стало ещё хуже. Гораздо хуже. Гертруда совсем слегла. Она перестала есть, говорить, двигаться. Просто лежала, уставившись в потолок, и ждала. Наверное, так отчаянно ждала встречи с Гансом… Сара Цюреф, как могла, ухаживала за моей свекровью, но Гертруда словно безвозвратно угасала с каждым днем. Её глаза потухли, в них не осталось ни искры жизни. Молодая и видная еврейка пыталась накормить Фрау Кляйн с ложечки, но Гертруда лишь отворачивалась, тотально отказываясь от пищи. «Оставьте меня, Сара, — прерывисто шептала пожилая немка. «Я хочу к сыну…» А потом Гертруда умерла. Безмолвно ушла в Мир Иной. Тихо, во сне, словно просто уснула. Похоронили её рядом с Гансом, на том же скорбном кладбище. И вновь я не проронила ни слезинки. Лишь сжимала кулаки до побелевших костяшек и смотрела в зияющую пустоту. На похороны Гертруды сызнова пожаловали Линда и Амалия и отчего-то даже впоследствии забрали с собой донельзя обессилевшего, но ещё живого свёкра Джозефа Кляйна. Сёстры моего покойного мужа крайне тщательно и отчаянно извинялись передо мной за тот злосчастный случай в магазине, однако разве всё это теперь имело хоть какое-то мало-мальское значение?.. Разве это теперь имело хоть какой-то смысл?.. Я смерила двух сестёр ледяным отстранённым взглядом, действительно посмотрела на них как на ополоумевших и тотчас же отшатнулась. Затем, вдруг ни с того ни с сего Линда и Амалия предложили мне, безутешной вдове, свою помощь. Помощь в воспитании моих детей, Греты и Рудольфа. Я, разумеется, совсем отказалась. Ведь как я могла доверить своих кровиночек этим двум лицемерным змеям, которые ненавидели меня всей Душой? Они просто хотели заполучить контроль над наследством Ганса, вот и всё. Уже после смерти Гертруды пугающе тихое, холодное поместье Кляйнов стало совсем безлюдным. Отнюдь. Осталась я, Сара Цюреф и мои дети. Линда и Амалия тут же исчезли из моей жизни, словно их никогда и не было. Сара стала мне настоящей подругой, поддержкой. Она помогала растить детей, вела хозяйство, попросту окутала меня и детей своей нежнейшей заботой. Я была ей безмерно благодарна. Ночами мне снился Ганс. Любимый Ганс. Мой покойный муж… Он приходил ко мне во снах молодой, донельзя красивый, полный Жизни. Таким, каким он и был. Всегда. Мы гуляли по Белому Колодцу, по моей родной деревушке, крепко держась за руки, смеялись, рассказывали друг другу самые трепетные и забавные истории. А потом… потом он просто исчезал, по обыкновению исчезал, растворялся в тумане, оставляя меня одну-одинёхоньку в кромешной темноте. И я вновь просыпалась в холодном поту, с отчаянным приглушённым криком на губах… Ганс… Я буду всегда тебя помнить. Сквозь года. Сквозь Жизни… До конца своих дней. Ты будешь вечно жить в наших детях, в моей Душе, в моём сердце…