Полина

Несколько дней спустя… Моя драгоценнейшая и горячо любимая жена, Свет всей моей ничтожной Жизни! Как же давно я не писал тебе писем!.. Проклятая Война умудрилась, всё же, поглотить меня целиком и полностью — физически и ментально. В твоём предыдущем письме я на Душевном уровне ощущал твой страх и именно это меня сейчас донельзя беспокоит. Ты в красках рассказываешь мне про Берлин, пишешь, что он кардинально поменялся, что воздух там сгустился и теперь отчего-то пахнет стразом и пеплом. Здесь же, на Восточном фронте я вдыхаю тот же самый проклятый пепел, но смешанный с запахом мокрой земли и крови. Пишу тебе в редкие минуты затишья, когда назойливый и такой уже осточертевший мне гул артиллерии стихает, и в голове вместо всего этого звучит твой мелодичный и такой желанный для меня голос. Сегодня я пробудился аккурат с рассветом. Меня разбудили настойчивые соловьиные трели. Я наверняка знаю: в обыденном соловьином пении ты непременно бы отыскала бы красоту. Потому что ты всегда находишь частицы Прекрасного там, где другие видят лишь хаос. Я думаю о тебе сутками напролёт, даже когда Советскую землю сплошь окутывает тьма. Когда я закрываю глаза я тотчас же чувствую твоё тепло, твои ласковые прикосновения на своей коже. Ты также пишешь, что действительно ждёшь меня дома, что даже строишь планы на Будущее. Я тоже мечтаю о нём, родная моя, однако иногда мне по праву кажется, что каждый шаг в этой проклятой Войне отдаляет меня от тебя всё больше… Есть ли я в этом Будущем, любимая?.. Polina, я прошу тебя, только не теряй надежды. Даже если мои письма будут приходить всё реже, знай — каждое слово, которое я старательно вывожу на бумаге попросту наполнено тобой. Лишь одной тобой. Именно ты — моя долгожданная Тишина в этом грохоте и — мой Свет в этом Мраке. Твой Ганс. Горячие непрошеные слёзы в ту же самую секунду заструились по юным щекам Полины Орловой-Кляйн. Советская блондинка крепче прижала письмо мужа к собственной груди, однако предательская солёная влага всё ещё продолжала течь по лицу. В груди в одночасье защемило весьма странное и донельзя пугающее чувство. Почему же ей, Полине, сейчас отчётливо кажется, что Ганс не вернётся с Восточного фронта?.. Шестое чувство вот уже который день талдычит девушке именно это. Орлова-Кляйн поднялась с роскошной кровати в их с Гансом спальне, ощущая, как дрожат колени. Письмо Кляйна-младшего было полностью пропитано непомерной Любовью, однако сквозь строки, написанные родным почерком просачивалась пронзительная тоска и даже какое-то фаталистическое смирение. И именно это пугало Советскую девушку больше всего… Отбросив рывком письмо законного супруга на прикроватную тумбочку, Полина направилась к окну. Кроме щемящего чувства тотального одиночества, сейчас девушка ощущала и другое: какое-то странное всепоглощающее предчувствие надвигающейся беды… Будто бы Судьба её Ганса уже давным-давно предрешена… Орлова-Кляйн в одночасье передёрнулась: думать о самом страшном сейчас весьма не хотелось. Тем более — она же ждала ребёнка от Ганса. Но страшнейшее предчувствие не отпускало Советскую гражданку ни на минуту с того самого злосчастного дня: оно бесцеремонным образом «вьедалось» в разум, заставляя юное девичье сердце сжиматься от страха. В голове снова и снова всплывала роковая строка из письма Ганса: «Есть ли я в этом Будущем, любимая?» Сердце в очередной раз болезненно сжалось… Полина прикрыла очи, тщетным образом пытаясь унять дрожь, внезапно охватившую совершенно всё девичье тело. Предчувствие неминуемой беды всё нарастало с каждым днем, и, казалось, оно неотвратимо надвигается, как грозовая туча. Вдруг острая, словно кинжал боль пронзила живот. Орлова схватилась за него, задыхаясь от внезапного приступа паники. В голове красной строкой промелькнула мысль о ребёнке, о маленькой жизни, которую она носила под сердцем. Страх за Ганса смешался со страхом за нерожденного малыша, и девушка почувствовала, как мир вокруг нее начинает меркнуть. В глазах в то же мгновение потемнело… Блондинка рухнула на пол, как подкошенная, более не в силах удержаться на ногах. Острая боль не отступала, сменяясь тупой и ноющей. Сознание ускользало, но она отчаянно пыталась удержать его, думая о Гансе, о будущем ребенке. «Нет, только не сейчас, только не с ним», — отчаянно шептала девушка, сквозь пелену надвигающейся тьмы. Совершенно из последних сил Орлова-Кляйн поползла к двери, горячо надеясь позвать на помощь. В ушах звенело, а перед глазами все плыло. Холодный паркет обжигал кожу, но она продолжала двигаться вперед, словно к спасительному берегу. Боль пронзала все тело, но мысль о ребёнке давала ей силы. Она должна спасти его, должна вынести этого маленького человечка, который так отчаянно нуждался в ней… Внезапно дверь распахнулась, и Полина почувствовала, как её подхватывают чьи-то руки. Размытое лицо склонилось над ней, произнося что-то по-немецки, но Советская девушка отнюдь не могла разобрать ни слова. Тепло окутало юную Орлову, унося прочь от боли и страха. Она позволила себе расслабиться, зная, что ей помогут. В глазах окончательно потемнело, и фрау Кляйн провалилась в беспамятство. Сознание вернулось постепенно, словно восходящее солнце. Полина открыла глаза и увидела над собой белые стены больничной палаты. Тупая боль всё ещё ощущалась в животе, но она была терпимой. Рядом на стуле сидела миловидная молодая женщина в белом халате и с тревогой взирала на неё. В груди вновь защемило от страха. Неужели она потеряла ребёнка?.. «Всё хорошо, Фрау Кляйн», — мягко произнесла женщина, заметив встревоженный взгляд. «Вы в безопасности. Мы сделали все, что могли»… Полина не решалась задать самый главный вопрос. Она боялась услышать ответ, приговор, который навсегда изменит её жизнь. «Ребёнок… С ним всё в порядке?» — прошептала блондинка, с трудом ворочая языком. «Увы…» — сочувственно покачала головой женщина в белоснежном халате. «Мы действительно сделали всё, что в наших силах… Примите наши глубочайшие соболезнования…» Орлова-Кляйн тотчас же застыла, отнюдь не веря услышанному. Слова врача врезались в сознание, словно осколки стекла, оставляя за собой лишь звенящую пустоту. Ребёнка больше нет… Маленькая жизнь, которую она так бережно хранила под сердцем, угасла, не успев начаться. Боль утраты сдавила грудь, перекрывая дыхание. Слёзы, душившие её, вырвались наружу, неудержимым потоком заливая лицо. Она не слышала слов утешения, которые пыталась донести до неё доктор. В голове настойчиво крутилась лишь одна мысль: Ганса, её любимого мужа сейчас нет рядом. Он далеко, на Войне, и не знает о её горе. Об их общем горе. Как же она скажет ему об этом? Как встретит его, совсем опустошенная и напрочь, до основания сломленная?.. Мир вокруг неё в одночасье померк, потерял совершенно все свои краски. За окном светило солнце, пели птицы, но Полина не видела и не слышала ничегошеньки. Блондинка была погружена в пучину отчаяния, из которой, казалось, нет выхода. Ей оставалось лишь одно — ждать. Ждать возвращения Ганса, ждать конца ненавистной ей Войны, ждать, когда боль утихнет и в её сердце забрезжит хоть малейшая надежда на счастье. Девушка также была до основания, до сердцевины раздавлена своим личным горем и опустошена утратой, совсем одна в пустой больничной палате...