18 месяцев До...

Четыре месяца, два письма и один проклятый самокат Четыре месяца. Сто двадцать семь дней. Три тысячи сорок восемь часов. Чимин считал. Считал каждую секунду, пока его сапоги вязли в грязи на плацу, пока ледяной ветер с гор сек кожу на лице, пока сослуживцы храпели в казарме, а он, прижав телефон к груди, вчитывался в очередное сообщение: «Сегодня снова эти твари с камерами ждали у входа. Словно я не на альтслужбу пришёл, а вышел из тюрьмы. Смеялись, кричали: «Юнги, покажи шрамы от самоката!»» Чимин сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он знал, как Юнги ненавидел эти дни после того падения. Как его лицо, обычно уверенное, сжималось в маску безразличия, когда папарацци лезли в объективы, словно в его неудаче было что-то смешное. Как он шутил в интервью («Да ладно, я просто хотел проверить гравитацию!»), но потом, дома, бил кулаком в стену, потому что злился — на себя, на этот дурацкий тротуар, на весь мир. «Не слушай их. Ты не виноват, что асфальт внезапно решил стать твоим врагом», — отвечал Чимин, стиснув зубы. «Ага. Просто я идиот, который напился...от тоски...по тебе...», — приходил ответ. И тогда Чимин писал длинные письма. Не смс — письма, от руки, на грубой армейской бумаге, потому что это важно. Потому что Юнги должен был чувствовать каждую букву, каждую чёрточку «ч», каждую точку над «ё», в которой была вся нежность, которую Чимин не мог выразить голосом. «Ты помнишь, как в позапрошлом году, когда я упал со сцены в Осаке, ты сказал мне: «Главное — не как ты упал, а как ты встал»? Так вот. Вставай. Ты мне нужен даже с синяками. Особенно с синяками». Юнги хранил эти письма в ящике стола, под стопкой нот, и иногда, когда становилось совсем невыносимо, доставал одно наугад и перечитывал, пока слова не переставали дрожать перед глазами. *** HYBE, день возвращения Хосока Когда Чимин вошёл в комнату и увидел Юнги, мир сузился до одной точки. Тот стоял у окна, залитый золотым закатным светом, и дышал — глубоко, как будто только сейчас вспомнил, как это делать. Четыре месяца разлуки оставили след: тени под глазами, резче скулы, но глаза... Боже, глаза были прежними. Тёплыми. Его. — Эй, — прошептал Юнги, оборачиваясь. И Чимин бросился к нему. Не побежал — ринулся, как будто между ними была не комната, а пропасть, которую нужно преодолеть, пока она снова не разъединила их. Руки Юнги сомкнулись на его талии, губы нашли его шею, и Чимин вздохнул, наконец-то свободно, потому что вот оно — запах его кожи, твёрдость его плеч, стук сердца под ладонью. — Четыре месяца, — прошептал Юнги, и голос его дрогнул. — Четыре чёртовых месяца я не мог так... Он притянул Чимина ближе, и тот почувствовал, как дрожат его пальцы. — Я знаю, — Чимин прижал лоб к его плечу. — Я знаю. За спиной раздался кашель. — Эм, ребята, — Тэхён стоял в дверях, брови уползали в волосы. — Вы в курсе, что тут скоро будет весь состав BTS, или вам нужно ещё минут пять? Юнги не отпускал Чимина. — Пять, — буркнул он. — Сорок, — поправил Чимин. Тэхён закатил глаза и захлопнул дверь. Позже, когда Хосок уже обнимал всех по очереди, а Чонгук рыдал у него на плече, Чимин поймал Юнги за руку и потянул в соседнюю комнату — пустую, тёмную. — Ты выжил? — спросил он, прижимая ладони к его груди. Юнги рассмеялся — горько, но искренне. — Ну знаешь, после того как меня осмеяли в каждом уголке интернета, армия казалась не такой уж страшной перспективой. — Дурак, — Чимин ударил его по плечу, но тут же прижался губами к тому же месту. — Ты никогда не был смешным. — Лжёшь. Я очень смешной. — Да. Но не тогда. Юнги замолчал. Потом наклонился и поцеловал его — жёстко, почти отчаянно, как будто хотел стереть все эти месяцы одним прикосновением. — Спасибо, — прошептал он, отрываясь. — За письма. За... всё. Чимин улыбнулся. — В следующий раз, когда захочешь покататься, просто позови меня. Я буду держать тебя за руку. Юнги фыркнул. — И тогда мы оба полетим под колёса. Романтично. — Зато вместе. И это, пожалуй, было главное. *** Комната HYBE постепенно наполнялась смехом, запахом пиццы и тёплым светом настольных ламп. Они сидели в кругу — все семеро, как раньше, только теперь с новыми шрамами (физическими и не очень), армейскими байками и той особенной близостью, которая появляется только после долгой разлуки. — Помните наш первый выезд за границу? — Намджун покачал головой, откидываясь на спинку дивана. — Мы тогда в аэропорту так перепугались, что потеряли Чонгука на два часа. — Я не терялся! — возмутился Чонгук, швыряя в лидера кусочек попкорна. — Я просто... изучал местную флору и фауну. — В duty-free? — поднял бровь Джин, и комната взорвалась смехом. Чимин смеялся вместе со всеми, но его мизинец незаметно скользнул по дивану, пока не коснулся Юнгиного. "Привет". Юнги не повернул головы, но уголок его рта дёрнулся. Его большой палец медленно провёл по Чиминову суставу, будто разминая невидимые узоры. "Я здесь". — А помните, как Юнги в первый раз попробовал танцевать на коньках? — неожиданно вставил Тэхён, и Чимин почувствовал, как пальцы под его мизинцем резко дёрнулись. — О, боже, нет! — застонал Юнги, закрывая лицо руками, но было поздно. — Он тогда так разогнался, — Чонгук захлёбывался от смеха, — что тормозил лицом в сугроб! Мы потом час откапывали его! Все загрохотали, а Чимин, не выдержав, положил руку Юнги на колено и сжал. "Не волнуйся". — Зато я никогда не падал с... — начал было Юнги, но тут же замолчал, осознав ловушку. — С самоката? — синхронно закончили за него Намджун и Хосок. Комната взорвалась новым витком хохота. Даже Юнги, сквозь румянец, не смог сдержать улыбки. — Ладно, ладно, — он поднял руки в защитном жесте, и его плечо коснулось Чиминова. Теплое. Твёрдое. Родное. — Но я хотя бы не... — Не засыпал на съёмках клипа? — подсказал Чимин, лукаво подмигивая Хосоку. — Эй! — возмутился тот. — Это было один раз! — Два, — хором поправили его Джин и Намджун. Смех снова покатился волной, а Чимин воспользовался суматохой, чтобы его пальцы незаметно сплелись с Юнгиными под складками свитера. "Я так скучал по этому". — Вы знаете, что самое страшное в армии? — внезапно сказал Чонгук, и в его голосе появилась необычная серьёзность. Все повернулись к нему. — Это не подъёмы в пять утра и не марш-броски. — А? — насторожился Тэхён. — Это... — Чонгук сделал драматическую паузу, — когда ты просыпаешься ночью от храпа соседа по казарме и понимаешь, что это не Намджун. Намджун фыркнул газировкой через нос, а Хосок так закатился, что чуть не упал с подушки. — Я ненавижу вас всех, — проворчал Намджун, вытирая лицо, но глаза его смеялись. Чимин прислонился к Юнги, будто нечаянно, просто чтобы лучше рассмотреть Джина, но его губы оказались в сантиметре от уха Юнги: — Хочешь уйдём? Тот ответил не словом, а движением — его рука скользнула под свитер Чимина, пальцы впились в кожу у талии, и Боже, как он соскучился по этому прикосновению. — Через пять минут, — прошептал Юнги в ответ, и его дыхание обожгло Чимину шею. — Вы опять что-то замышляете? — вдруг спросил Тэхён, сузив глаза. — Ни-че-го, — невинно протянул Чимин, в то время как его нога медленно скользила вдоль Юнгиной. — Врут как дышат, — вздохнул Джин, но улыбка выдавала его. — Пусть, — Хосок поднял стакан с соком. — За то, чтобы все наши падения заканчивались не синяками, а такими встречами. — За падения! — хором подхватили все, и звон стаканов смешался со смехом. А Чимин тем временем поймал взгляд Юнги — тёмный, тёплый, голодный — и понял: эти пять минут будут самыми долгими в его жизни. Но оно того стоило. Оно всегда того стоило. Ровно через пять минут и тридцать семь секунд (Чимин тайно отсчитывал каждую в голове) Юнги резко поднялся, потянулся с преувеличенным хрустом позвоночника и небрежно бросил: — Пойду подышу. — В коридоре? — поднял бровь Намджун, но в его глазах читалось понимание. — Там хороший... воздух. Очень... воздушный, — блестяще соврал Юнги, уже отступая к двери. Чимин выдержал паузу ровно в три секунды (чтобы не выглядело подозрительно) и вскочил: — Я тоже! То есть... мне тоже нужно. Дышать. — Боже, — прошептал Тэхён, закрывая лицо руками. — Вы хуже, чем Джин с его "я просто проверю, нет ли в холодильнике единорогов". Но Чимин уже не слышал. Он шагал по коридору, где флуоресцентные лампы мерцали, как пойманные в ловушку светляки, а его сердце колотилось где-то в районе горла. Поворот. Ещё один. Третий. И вдруг — сильная рука вцепилась в его запястье, рывком втягивая в слепую зону между автоматами с кофе и пожарным щитом. — Ты... — начал Чимин, но слова растворились в горячем, солёно-сладком вкусе Юнгиных губ. Тот прижал его к стене так, что пластиковый щит затрещал, а его руки — эти чёртовы руки, которые Чимин видел во снах все эти месяцы — впились в его бёдра, поднимая, прижимая, стирая все мысли, кроме одного: "Наконец-то". — Четыре месяца, — рычал Юнги между поцелуями, его зубы скользили по Чиминовой шее, оставляя отметины, которые завтра придётся скрывать тональным кремом. — Четыре долбаных месяца я не мог... Чимин захватил его нижнюю губу, заставив того застонать, и почувствовал, как всё тело Юнги напряглось, как тетива лука перед выстрелом. — Теперь можешь, — прошептал он, целуя уголок его рта, скулу, веко. — Теперь должен. Юнги издал звук, среднее между смехом и стоном, и его ладони скользнули под Чиминову рубашку, обжигая кожу. — Здесь? Серьёзно? — он прикусил Чиминово ухо, заставив того вздрогнуть. — Рядом комната переговоров, где Намджун однажды три часа читал нам лекцию о важности... — Заткнись, — Чимин вцепился в его волосы, притягивая ближе. — Или я сам найду способ. Юнги хрипло рассмеялся прямо ему в губы — и это было прекрасно, это было их, это было... Громкий щелчок. Они замерли. — ...может, они в подсобке? — донёсся голос Чонгука из-за угла. Юнги закатил глаза и тихо, с идеальной артикуляцией, беззвучно выругался. Чимин подавил смешок, прижавшись лбом к его плечу. — Нам правда нужно учиться скрываться лучше, — прошептал он. — Или просто перестать скрываться, — Юнги отстранился, но его пальцы всё ещё цеплялись за пояс Чимина, как будто отказывались отпускать. Шаги за углом приближались. — Через час, — быстро сказал Чимин, отступая. — Твоя студия. Юнги застыл с открытым ртом, а Чимин воспользовался его шоком, чтобы украсть последний поцелуй — быстрый, сладкий, обещающий — перед тем как выскользнуть в противоположный конец коридора. — Юнги-хён? — Чонгук выглянул из-за угла. — Ты чего тут стоишь? Тот медленно повернулся, лицо всё ещё розовое от поцелуев, губы припухшие, глаза совершенно потусторонние. — Дышу, — выдавил он. — ...воздух тут очень воздушный, да? — Очень. А вдалеке, за поворотом, Чимин прижимал руку к груди, словно пытаясь удержать сердце, которое рвалось наружу — большое, глупое, безмерно счастливое. Час. Всего час. Он переживёт. *** Час растянулся в бесконечность. Чимин сидел среди смеха и шуток, подпирая ладонью подбородок, кивал в нужных местах, даже улыбался — но его мысли были далеко, в той узкой щели между кофейным автоматом и пожарным щитом, где дыхание Юнги обжигало его кожу, а пальцы оставляли синяки-обещания на бёдрах. Сколько осталось? Он украдкой взглянул на часы. Сорок три минуты. Рядом Тэхён что-то оживлённо рассказывал о своём сержанте, размахивая куском пиццы, а Юнги — проклятый, невозмутимый Юнги — сидел, развалившись в кресле, и смеялся, будто не было этих дрожащих рук, что всего пятнадцать минут назад разрывали на нём одежду. Притворщик. — ...а потом этот идиот пытается отжаться на снегу... — Тэхён захлёбывался от смеха. Чимин встал. — Я пойду, — сказал он, слишком резко, слишком быстро. Все замолчали. — Уже? — нахмурился Намджун. — Голова болит, — соврал Чимин, касаясь виска. "Не смотрите на меня так. Не спрашивайте." — Может, проводить? — подал голос Чонгук. — Нет! То есть... я справлюсь, — поправился Чимин, чувствуя, как горит лицо. Из угла комнаты донёсся тихий, едва уловимый смешок — Юнги. — Ладно, — Джин поднял бровь, но в его глазах читалось понимание. — Только не падай на самокате по пути. Все засмеялись, кроме Юнги — он смотрел, его тёмные глаза скользили по Чимину, как пальцы по обнажённой коже, медленно, собственнически. Чимин вышел, не оборачиваясь. *** Студия Юнги, 23:17. Тёмная. Пустая. Чимин вошёл, оставив дверь приоткрытой, и остановился посреди комнаты, вдыхая знакомый запах — дерево, кофе, Юнги. "Где он?" Шорох. Шаг. Ещё один. — Опоздал на четыре минуты, — низкий голос прокатился по его спине, как прикосновение. Чимин обернулся. Юнги стоял в дверном проёме, освещённый только мерцанием уличных фонарей за окном — высокий, тёмный, опасный. Его рубашка была расстёгнута до пояса, обнажая рельеф живота, а в глазах горело что-то дикое, что заставило Чимина сглотнуть. — Ты считал? — прошептал он. — Каждую секунду, — Юнги шагнул вперёд. Чимин отступил. Ещё шаг. Ещё отступление. Пятки упёрлись в стену. — Юнги... — его голос дрогнул, когда спина коснулась стены. Тот накрыл его — всем телом, всем жаром, всей этой яростью, что копилась четыре месяца. Его руки впились в стену по бокам от Чиминовой головы, а губы — в шею, кусая, отмечая, забирая. — Ты представляешь, как я соскучился? — рычал Юнги, его зубы скользили по ключице, оставляя красные метки. — Как я мечтал об этом? Чимин закинул голову, позволив тому взять — всё, что хочет, как хочет. — Покажи мне, — прошептал он. Юнги взревел. Его руки рванули вниз, срывая с Чимина рубашку, пуговицы звякнули, рассыпаясь по полу. Ладони скользнули по обнажённой груди, сжимая, щипая, заставляя Чимина выгибаться. — Так... так долго... — Юнги прижал его сильнее к стене, его колено раздвинуло Чиминовы ноги, грубо, без предупреждения. — Так долго я не мог... Чимин захватил его губы, злой, голодный поцелуй, в котором было всё — и злость за эти месяцы, и страх, и тоска, эта проклятая, бесконечная тоска. Юнги ответил жёстче — он вёл, контролировал, его руки опускались ниже, разрывая ремень, срывая штаны, пока Чимин не остался в одних боксерах, дрожащий, горящий. — На диван, — приказал Юнги, отстраняясь. Чимин послушался. Он откинулся на кожаную поверхность, чувствуя, как холодный материал прилипает к раскалённой коже. Юнги смотрел — его глаза, тёмные, ненасытные, скользили по каждому сантиметру, будто запоминая. — Ты прекрасен, — прошептал он, наконец сбрасывая свою рубашку. Мышцы, шрамы, татуировка — Чимин впился взглядом — голодным, жадным. Юнги медленно наклонился, и его губы коснулись живота Чимина, оставляя лёгкий поцелуй, нежный и ласковый. — Юнги... — Чимин задрожал. — Тише, — тот прикусил его бедро, заставив вскрикнуть. — Сегодня я решаю. Его пальцы зацепились за резинку боксёров и сорвали их одним движением. Чимин застонал. Юнги ухмыльнулся — дико, по-волчьи — и опустился на колени перед диваном. — Я мечтал об этом, — его дыхание обожгло возбуждённую плоть. — Мечтал... Язык — горячий, влажный, мучительно медленный — Юнги провёл им снизу вверх по члену Чимина, наслаждаясь, растягивая момент. — Блядь! — Чимин вцепился в его волосы, сжимая, таща ближе. Юнги засмеялся — низко, грязно — и взял член Чимина в рот целиком, без предупреждения, без жалости. Чимин закричал, его бёдра дёрнулись вперёд, но Юнги удержал его — одной рукой на животе, прижимая, контролируя. — Не торопись, — он оторвался, слюна блестела на его губах. — Я только начал. И он продолжил — медленно, мучительно, то нежно облизывая кончик, то глубоко заглатывая, пока Чимин не забыл собственное имя. — Я... я не... — он захлёбывался, его пальцы спутывались в Юнгиных волосах. Тот отпустил его с громким чмоком и поднялся, глаза горели голодом. — Перевернись, — приказал он. Чимин послушался. Кожа дивана холодила горячую грудь, а за ним гремел звук ширинки — Юнги освобождал себя от одежды. Хлопок — крышка лосьона. Пальцы — холодные и скользкие внутри — внезапно, без подготовки. Чимин застонал, впиваясь в диван. — Тесно, — прошептал Юнги, его голос дрожал. — Боже, как ты тесен... Второй палец. Больше. Глубже. Чимин закусил губу, сдерживая крик. — Кричи, — приказал Юнги, склоняясь над ним, его губы на шее, зубы впиваются в кожу. — Я хочу слышать. Третий палец. Раздвигает, готовит. — Юнги... пожалуйста... — Что, Чимин-а? — Юнги крутил пальцами, находя то место, от которого Чимин взвыл. — Скажи. — Войди в меня. Сейчас же! Юнги зарычал. Пальцы ушли. Жар — огромный, невыносимый — прижался ко входу. — Мой, — прошипел Юнги и вошёл. Медленно. Неумолимо. Разрывая весь мир пополам. Убивая Чимина своей любовью. Так правильно и так невыносимо. Чимин не просто стонал, он кричал, его ногти впились в кожу дивана. Юнги замер, дрожа, его дыхание рвалось на вздохах. — Блядь... ты... убиваешь меня... Юнги подвинулся — мелко, осторожно — и Чимин застонал, выгибаясь. — Ещё. Юнги послушался. Толчок. Глубже. Сильнее. И ещё. И ещё. Ритм ускорялся, становился жёстче, зверинее. Юнги наклонялся, его губы ловили крик Чимина, его руки сжимали бёдра, приближая, забирая. — Ты... мой... — Юнги рычал, его движения теряли ритм, становясь резкими, неконтролируемыми. Чимин чувствовал всё — каждое напряжение мышц, каждую капельку пота, скатывающуюся по телу Юнги, каждый его вздох, каждую дрожь... — Я...близко... — он захлёбывался, его тело натянулось, как струна. Юнги смеялся — хрипло, дико — и сжал член Чимина рукой, двигаясь ещё быстрее. — Кончай, — приказал он. — Кончай, Чимин-а, я хочу это видеть. Чимин взорвался — белая, горячая, бесконечная сперма стекала по ладони Юнги. Его крик заглушил звук ударов сердца в ушах. Юнги застыл, а потом сделал два-три самых глубоких и жестких толчка и кончил прямо в Чимина. Тело Юнги содрогнулось, и он упал на Чимина, роняя поцелуи на его плечи, шею, губы. — Мой, — прошептал он снова, цепляясь за него, как утопающий. Чимин обнял его, чувствуя, как бьётся сердце Юнги — часто, беспорядочно, в унисон с его собственным. — Твой, — ответил он. Всегда. *** Утро наступило слишком быстро. Солнечные лучи, наглые и бесцеремонные, пробивались сквозь жалюзи, выхватывая из полумрака студии разбросанную одежду, пустую бутылку лосьона (опрокинутую в спешке) и два тела, сплетённые так тесно, что не сразу можно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Чимин проснулся первым. Его веки подрагивали, сопротивляясь сознанию, которое настойчиво напоминало: «Через три часа ты должен быть в части». Он прижался лбом к Юнгиной груди, вдыхая его запах — сонный, тёплый, — и мысленно проклинал всё на свете: армию, расписания, этот дурацкий самокат (если бы не он, может, всё сложилось бы иначе). Чимин замер, боясь пошевелиться, боясь разрушить этот хрупкий момент, где время, казалось, замедлило свой бег, словно в знак протеста против неизбежного расставания. — Ты уже не спишь, — голос Юнги, хриплый от сна, прозвучал как обвинение. Его пальцы слегка сжали Чиминов бок, будто пытаясь удержать то, что всё равно ускользало. — Нет, — Чимин повернулся к нему, встречаясь взглядом с тёмными, ещё сонными, но уже наполненными грустью глазами. Они молча смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: и вчерашняя страсть, и сегодняшняя боль, и завтрашнее одиночество. — Ты думаешь так громко, что мне снится шум. — Я ненавижу сегодняшнее утро, — прошептал Чимин, зарываясь носом в кожу Юнги. — Зато вчерашний вечер был неплох, — лёгкая усмешка скользнула в его тоне, но Чимин чувствовал напряжение в мышцах под ним, слишком жёсткие пальцы на своей талии. Чимин поднял голову. Юнги улыбался, но его глаза были грустными — такими, какими они становились только в редкие моменты, когда он забывал притворяться каменной стеной. — «Неплох»? — Чимин фальшиво ахнул, стараясь сохранить лёгкость. — После того, как ты буквально пригвоздил меня к дивану? Я до сих пор чувствую, как у меня там всё горит. — Жалко тебя, бедняжку, — Юнги перевернул его на спину, нависнув сверху, и вот он — этот взгляд, голодный, собственнический, который сводит Чимина с ума. — Может, оставить тебе напоминание, чтобы в казарме не скучал? Его губы опустились на шею Чимина, кусая, отмечая, и тот застонал, предательски выгибаясь. — Юнги... армейский врач убьёт меня, если увидит... — Пусть попробует, — он отстранился, любуясь свежим фиолетовым пятном. Его метка. — Скажешь, что подрался. — С чем? С танком? Юнги рассмеялся — громко, по-настоящему, и Чимин влюбился в этот звук снова, как в первый раз. — Чёрт, — Юнги резко выругался, его спина напряглась. — Чёрт, чёрт, чёрт. Чимин прикоснулся к его плечу. — Всего семь месяцев. — Ты знаешь, сколько это — семь месяцев? — Юнги обернулся, и в его глазах отражалась невыносимая тоска. — Это двести тридцать шесть дней без твоего смеха. Пять тысяч шестьсот шестьдесят четыре часа без твоих прикосновений. Триста тридцать девять тысяч... — Юнги... Оба замерли. — Нам надо вставать, — Юнги не двигался. — Да, — Чимин тоже не шевелился. Ещё минута. Ещё одна. Наконец, с тяжёлым вздохом, Юнги отстранился, и холодок, пробежавший по коже Чимина там, где раньше было его тепло, казался почти невыносимым. — Ладно, — Юнги глубоко вдохнул и улыбнулся, но это была не та улыбка. — Давай соберём твои вещи, солдат. *** HYBE, комната отдыха, 10:30 утра Они вошли вместе, стараясь выглядеть непринуждённо, но их выдавали слегка растрёпанные волосы, чуть более яркий, чем обычно, блеск в глазах и едва заметные следы на шее Чимина, которые он безуспешно пытался прикрыть воротником свитера. Комната моментально затихла. Пять пар глаз уставились на них с разными выражениями: Джин с лёгкой усмешкой, Намджун с пониманием, Чонгук с неподдельным интересом, Хосок с игривым подмигиванием и Тэхён... Тэхён смотрел на Чимина с таким откровенным любопытством, что тот почувствовал, как по его щекам разливается жар. — Ну что, как вам ночь? — невинно спросил Хосок, разваливаясь на диване. — Воздух был очень... свежий, — буркнул Юнги, избегая взглядов. — О да, особенно в закрытой студии, — Тэхён фыркнул, а затем, ловко подкравшись к Чимину, прошептал ему на ухо так, чтобы слышали все: — Ты выглядишь хорошо оттраханным, дружище. — Тэхён! — Чимин ахнул, чувствуя, как его лицо заливается краской, а комната взрывается смехом. Даже Юнги не смог сдержать ухмылки, хотя его уши тоже заметно покраснели. Ребята, под предлогом срочных дел (которые Намджун придумал с ходу, увидев немой вопрос в глазах Юнги), один за другим покинули комнату, оставив их наедине. Последним уходил Чонгук, который перед тем, как закрыть дверь, обернулся и серьёзно сказал: — Возвращайся быстро, Чимин-хён. Без тебя скучно. Дверь закрылась. — Идиоты, — прошептал Юнги, но голос его дрогнул. Чимин не выдержал и шагнул вперёд, впиваясь в него объятием так сильно, как будто мог вдавить их тела друг в друга навсегда. — Обещай мне, — прошептал он в его плечо, голос приглушённый тканью. — Обещай, что будешь ждать. Юнги отстранился, взял его лицо в ладони, большие пальцы провели по скулам, стирая несуществующие слезы. — Ты знаешь, что я не умею ждать, — он улыбнулся, но в глазах стояла буря. — Но для тебя... для тебя я научусь. Их губы встретились в поцелуе, который был одновременно и нежным, и отчаянным, словно они пытались вложить в него все те слова, которые не успели сказать, все прикосновения, которые не успели подарить, все несказанные я люблю тебя, которые эхом отзовутся в пустых комнатах в ближайшие месяцы. — Возвращайся ко мне, — прошептал Юнги, прислонив лоб ко лбу Чимина. — Всегда, — ответил Чимин. Ещё одно объятие. Ещё один поцелуй. И затем Чимин отступил, повернулся и вышел, не оглядываясь, потому что знал — если обернётся сейчас, он не сможет уйти. Дверь закрылась с тихим щелчком. Юнги остался один. Комната, ещё минуту назад наполненная смехом и теплом, внезапно стала огромной и пустой. Юнги медленно опустился на диван, и сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Блять, — прошептал он в тишину. За окном запела птица — слишком жизнерадостно, слишком громко. Совсем не к месту.