18 месяцев До...

Чимин прислонился к холодной двери, его плечи еще содрогались от подавленных рыданий. Темнота квартиры казалась продолжением пустоты внутри него. И только сейчас он заметил: тяжелые бархатные шторы, которые он всегда оставлял приоткрытыми, были наглухо задернуты. Странно. Очень странно. Он сделал шаг вглубь гостиной, его армейские ботинки едва слышно шаркнули по полу. И в этот миг тишину расколол знакомый, сладкий и терпкий мотив – первые мерцающие ноты "Singularity". Музыка лилась тихо, интимно, заполняя пространство не звуком, а самой своей сутью. Чимин замер, сердце бешено заколотилось о ребра, будто пытаясь вырваться навстречу неведомому. Одновременно с этим в дальнем углу комнаты, там, где стояло его любимое кресло, вспыхнул мягкий, приглушенный луч света, похожий на свет софита в полупустом театре. В центре этого золотистого круга стоял он — Юнги, в черных, идеально сидящих брюках и белоснежной рубашке, расстегнутой до середины груди, обнажающей цепочку и острые ключицы. Его глаза, темные и невероятно сосредоточенные, поймали Чимина, пригвоздили к месту. В них не было ни капли смущения, только вызов, обещание и та глубокая, знакомая нежность, которую Чимин боялся уже забыть. – Юнги... – имя сорвалось с губ Чимина шепотом, больше похожим на стон. Неверие, шок, дикая надежда – все смешалось в один клубок, перехватив дыхание. Юнги не ответил словами. Ответом стал первый, едва заметный взмах бедра в такт музыке. Его тело, пластичное и мощное, начало рассказывать историю. Сильные руки скользнули по собственному телу, подчеркивая линии мышц сквозь тонкую ткань рубашки. Каждое движение было медленным, преднамеренным, гипнотическим. Он вращался в луче света, то приближаясь, то отдаляясь, как тень и пламя одновременно. Чимин не мог оторвать глаз. Его собственное тело вспомнило все: прикосновения этих рук, вкус этих губ, шепот в темноте. Жар разлился по жилам, вытесняя ледяную тоску, которая только что сковывала его. Юнги подошел ближе, все еще танцуя. Его пальцы нашли пуговицу рубашки, медленно, так медленно расстегнули ее. Потом следующую. И еще. Белая ткань соскользнула с одного плеча, обнажив гладкую кожу, игру мускулов под ней. Он бросил рубашку на пол и предстал перед Чимином только в черных брюках, подтянутых ремнем. Юнги провел рукой по груди, по животу, его взгляд никогда не отпускал Чимина. Это был не просто танец. Это было искушение. Притязание. Возвращение. – Почти... – наконец выдавил из себя Чимин, голос хриплый, прерывистый. – Почти не приехал? Встречать? Почти не пришел в HYBE? Все ждали... Я ждал... Юнги замер, остановившись в шаге от него. Его дыхание участилось, грудь заметно вздымалась. Он поднял руку, коснулся пальцами щеки Чимина, смахнув слезу, которую тот даже не почувствовал. – Потому что готовил это, мой Чимин-а, – его голос, низкий, бархатистый, проник прямо в душу, дрожал от натянутой как струна эмоции. – Потому что хотел встретить тебя не там, в толпе, где нельзя прикоснуться. А здесь. Только мы. Потому что эти семь месяцев... – он сжал губы, его глаза блеснули влагой. – Они были адом. И я должен был встретить тебя так, чтобы ты забыл каждую их секунду. Чтобы ты помнил только меня. Только нас. Слова "мой Чимин-а" прозвучали как заклинание. Все сомнения, вся боль растаяли в одно мгновение. Чимин вскинул руки, вцепился в плечи Юнги, притягивая его к себе. – Идиот! – прошептал он, но в этом слове не было упрека, только обжигающая нежность и накопившаяся тоска. – Большой, безумный идиот! Их губы встретились. Сначала робко, как будто заново узнавая друг друга, пробуя, боясь поверить. Но затем волна чувств накрыла с головой. Голодный, жадный поцелуй Юнги был ответом на все невысказанные вопросы Чимина. В нем было все: извинение, тоска, безумная радость возвращения и неукротимая страсть. Язык Юнги требовательно вторгся в его рот, исследуя, овладевая. Чимин отдался этому вихрю, отвечая с такой же силой, его пальцы впились в волосы Юнги, знакомые до боли. Юнги оторвался, его дыхание было горячим. Глаза пылали темным огнем. Он нежно, почти по-хозяйски провел большим пальцем по вздувшейся нижней губе Чимина. – Скучал, – прошептал он, и в этом простом слове был целый океан чувств. – Каждую секунду. Каждую ночь. – Его руки скользнули вниз, к поясу Чимина, ловко расстегнули его. – Теперь ты здесь. Мой. Снова мой. Юнги вел Чимина к спальне, не отпуская его губ, его прикосновений. Каждое движение было наполнено силой и в то же время бесконечной бережностью, как будто он боялся, что Чимин рассыплется у него в руках. Он снимал с него одежду медленно, торжественно, целуя каждый освобожденный участок кожи: ключицу, соски, линию живота. Его губы были горячими, язык – влажным и цепким, оставляя на коже видимые метки обладания. – Юнги-я... – стонал Чимин, когда сильные пальцы Юнги сжали его ягодицы, прижимая к себе, и он почувствовал твердый напор его возбуждения сквозь ткань брюк. – Пожалуйста... – Не можешь больше терпеть, Чимин-а? – голос Юнги звучал хрипло, но в нем сквозила ласка. Он откинул Чимина на постель, его фигура в свете ночника казалась огромной, могучей. Он навис над ним, заглядывая в глаза, и в его взгляде было что-то первобытное, дикое, но смягченное бесконечной любовью. – Я тоже. Но я ждал слишком долго. Хочу насладиться каждым твоим вздохом. Каждой дрожью. Он сбросил оставшуюся одежду, его тело было воплощением силы и желания. Когда он вошел в Чимина, это было одновременно и захватывающее вторжение, и возвращение домой. Боль от долгой разлуки смешалась с острой, невероятной сладостью воссоединения. Юнги двигался сначала медленно, глубоко, впиваясь взглядом в лицо Чимина, следя за каждой его реакцией. Потом ритм стал жестче, требовательнее. Он держал бедра Чимина, контролируя глубину и угол, его движения были властными, не оставляющими места для сомнений – он вел, он владел. Но его губы нежно целовали шею Чимина, его шепот, прерывистый и страстный, слал в его ухо слова любви, обожания, обещания никогда больше не отпускать. – Мой... – рычал он, вгоняя в него себя снова и снова, заставляя Чимина выгибаться и стонать. – Всегда мой... Никто больше... Никогда... Чимин цеплялся за его плечи, за спину, отвечая на каждый толчок, теряясь в этом вихре дикой нежности. Юнги был бурным морем, в котором он тонул с радостью, и одновременно – единственной скалой, за которую можно держаться. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый мощный толчок напоминали ему: он дома. Он нужен. Его любят. Пик настиг их одновременно, оглушительной волной, вырвав крик из груди Чимина и низкий стон из горла Юнги. Они рухнули на простыни, сплетенные, тяжело дыша, покрытые испариной, сердце колотилось у Чимина так, будто хотело вырваться и слиться с сердцем Юнги. Юнги не отпускал его, прижимая к себе всем телом, его руки дрожали, когда он гладил спину Чимина, его губы прижимались к влажному виску. – Прости... что заставил ждать... что заставил плакать... – прошептал он, и в его голосе была настоящая боль. – Но я не мог... не мог встретить тебя как-нибудь. Только так. Только для тебя одного. Чимин прижался лицом к его шее, вдыхая знакомый, родной запах кожи, смешанный с потом и страстью. – Идиот... – повторил он. – Ты пришел... Это главное. Ты здесь. В темноте комнаты, под медленную, все еще тихо звучащую музыку BTS, они лежали, обнявшись. Семь месяцев разлуки, слезы отчаяния, шок от сюрприза – все растворилось в тихом сиянии этого момента. Страсть улеглась, сменившись глубоким, спокойным чувством принадлежности. Юнги был здесь. Настоящий. Его. И больше ничего не имело значения.