СВОЯ ИГРА

      – …лять, Дима!.. Хоть предупреждай, пожалуйста, когда подкрадываешься, я так и на второй глаз видеть плохо буду…       – Прости… Думал, ты слышишь. Помочь?       В полушаге замирает в двери, на секунду всего взгляд в зеркало упирает – и отлипнуть от Сережи уже не может: кожа в свете гримерных ламп совсем белая, по напряженным рукам вены синими канатами – руки чуть подрагивают, неверные, после вчерашнего еще усталые; лицо наполовину ладонями закрыто – и Дима абсолютно точно это знает, – губу Сережа до отметин закусил в своей обычной блядской соблазнительной манере.       Линзы.       Ну конечно.       К зеркалу близко-близко стоит в какой-то совершенно ебанутой позе, упираясь бедрами в мешающую столешницу, на полусогнутой неудобно спине кости через кожу просвечивают, лопатки – анатомическая модель, – острыми углами, на правой крест как напоминание обо всем хорошем, на левой – засос бледно-розовый, выцветший почти; позвоночный ряд холмиками торчащими, ложбинка на пояснице мягко вычерченная, родинки беспорядочной россыпью, пятно белое на косточке переломлено пополам поясом брюк…       Самую чуть если ниже взгляд опустить…       Пиздец.       Но все-таки сам надевает-вставляет, домучив; на свет щурится, наводя на резкость, привыкая – через резь колючую себя заставляя видеть.       – Нормально… Таков путь самурая. – Сережа ладони в столешницу вдавливает, заржавевшую шею выворачивает, плечами ведет, в пояснице выгибается, – от плеч до поясницы по мышцам волной, красуясь. – Долго там стоять будешь?       И через зеркало так смотрит, опять губу закусывая, что Диме на колени перед ним упасть хочется.       Нравится? Да пиздец.       Но он только дверь за собой притворяет на ощупь почти бесшумно: забыть уже почти успел, что хотел сказать.       Воздуха перестает хватать как-то вдруг: по пустой – ой, как удобно, – гримерке взглядом ведет: окно плотно зашторенное, под окном диван вещами полностью забросанный, на рейле тряпки, по обе стены от края до края с зеркалами два стола, черт знает чем заваленные, Сережа – невозможно красивый, – полуголый у левого…       – А разделся ты чего? – Ключ в замке щелкает едва слышно. – Парик еще не… Нас же красить сейчас придут… – Дима это все очередью, на автомате, не осознавая даже толком, на ощупь расстегивая рубашку, пока эти два их разделяющие шага крадется. Со спины к Сереже голой грудью вплотную прижимается, ладони ему своими накрывает, в зеркало на него – на них, – засматривается.       Как уже тысячу раз было на прошлых съемках.       Как еще миллион раз будет на этих.       – Поэтому ты запер дверь? – Опасно плеснулась внутри магма, кожу под ухом полоснуло выдохом; Сережа не пытается даже представлять, как они будут оправдываться, если вот прямо вот в этот момент…       Хорошо ведь, что запер.       Просто Диме поддается, игре этой очередной; в спине чуть прогибается – чуть выпрямляется, прижимаясь ответно крепко.       – А мы с тобой типа репетицию устроим… И чтоб точно никто не мешал…       – Что там репетировать, Дим? Там же в финальный кат если секунд пять войдет… Да какие пять, г-споди…       – Но зато заряд какой… Какой потенциал… – На ухо Сереже шепчет-выдыхает, кольцо в мочке прохладное, – а эмоций сколько…       – Да уж, блять нахуй, пиздец какие эмоции! Ебануться можно от таких эмоций! А логично все как, я в ахуе!..       Вспомнил; чуть-чуть только дернуть, мелочь самую – и щелочь едкая выплеснется. Не то, чтобы забывал сильно, конечно…       Забудешь такое, блять.       – Тише… – В ухо, за ухом, в шею целует ласково, руки напрягшиеся похолодевшие крепко-крепко сжимает, заземляя, – не разгоняйся раньше времени… Веселье только начинается… Мы свою Игру снимем. Устроим сбор, найдем инвесторов… У меня есть один знакомый… А ты сценарий напишешь.       – О, уж я, блять, точно напишу, поверь! Я такое напишу, Дим, они все охуеют!..       Отвлекается действительно – руки их переплетенные к груди тянет, чтоб скомкаться теснее; глаза Сережа совсем широко до режущих молний распахивает, в отражении на них смотрит… Нет, ну как можно…       И спокойнее уже, бесцветно почти:       – Только это будет игра Разумовского с Артемом… В нарды.       – Что, прости?       – А что? Наш фильм, что хотим – то и делаем… И кто нам хоть слово скажет? У них ведь такая логика, наверное…       – А ты не думаешь, что, ну, они как бы создатели вселенной… Авторские права там типа… Законы какие-то…       – Эти, создатели, блять, вселенной похоже принимали таблетки для собак во время написания сценария… – Раскалило, понесло; чем дальше – тем сильнее. – Нет, вот ты можешь мне объяснить, зачем меня убивать? Вот какая, блять, логика? Я не…       – Сереж…       Глазами в глаза через зеркало сверкает, губы поджимает раздраженно-ехидно, но – примолкает.       И в обнимающие руки ногтями короткими впивается с силой.       – Не – перебивай – меня, – улыбка-оскал притворно-злая, кривоватая; и молчит Сережа целую секунду, в зеркало таращится безумно: Диме кажется, что через голубые линзы желтизна кислотная птичья пробивается.       Выдыхает шумно как будто всем телом, плечи опускает, расслабляясь, обмякая, меньше, ниже как будто даже становится и более-менее спокойно уже:       – Я…       – Забыл? Вот если ты такое в кадре выдашь – будет пиздец огнище.       – Да ну бля, Дим… Серьезно, же… Что он, не понимает?.. Что такой поворот, ну… Пиздец совсем?.. Кто-то же точно пошутит, типа, вот кому нужен Рубинштейн как лечащий врач… Чтобы изолировал и бил током.       – Тогда уж лучше Стравинский… . И если изолировать – тока не будет…       – Да похуй. Смысла-то тоже нет…       – Это тебе кажется, что нет… – Железка в ухе блестит тускло, Дима ее зубами цепляет, чуть оттягивая; пальцами ему по груди до ключиц тянется, оцарапывая едва-едва, – надо быть, как Будда на пенсии… – Мочка под губами наливается красным, совсем горячая… Недостаточно. – И если мы на все это уже подписались…       Весь он под руками уже горячий, дышит мелко, сорвано, через раз; заполошное сердце в ребра быстро-быстро колотится – Дима его ладонью накрывает-чувствует, и свое такое же – где-то под кадыком.       – Я думал, мы с тобой сейчас устроим действительно что-то типа репетиции, а не сеанс психотерапии.       – Если хочешь – я могу позвать Хабенского и Трофима… – Руками с нажимом, прощупывая, ниже ведет, до выпирающих тазовых косточек и обратно до груди широко раскрытыми ладонями. – Чтоб снял все, что мы тут делаем…       Соски ему поглаживает кончиками пальцев едва-едва – чтоб сильнее размазало. Мелькает на излете где-то фоном мысль, что, может, ну, нихуя они не тем перед съемкой занимаются, но Дима не пытается даже на чем-то еще сконцентрироваться: снова Сережу за ухо прикусывает-зализывает – чтоб снова он так же шумно и сорвано выдохнул.       – А мы скажем, что не согласны… Такие репетиции в контракте не прописаны и я не…       – А мы действительно не согласны, Сереж? – Прямо на ухо шепчет и языком-губами по хрящу гладит, мочку снова прикусывает, соски ему вдавливает-перекатывает; совсем под пальцами твердые: самого насквозь простреливает.       – Твои провокации настолько очевидные, что я поведусь чисто из принципа. – В зеркало на них уже не смотрит: вообще глаза закрывает, шею гнет, подставляясь, задницей Диме в бедра сильнее вжимается, сзади его сколько может – за бока хватает…       Пиздец.       – Какие провокации, родной? – Любуется, засматривается на него в отражении: румянец лихорадочный пятнами, губы совсем малиновые, искусанные, скулы резко очерченные, волосы в невозможное что-то разметавшиеся, шея долгая мраморная, кости ключичные точеные…       Натрогаться не может; рукам поддается, прижимаясь послушно еще ближе, вминая собой в край столешницы, за ухом в белое пятно губами прикладывается, соски совсем сильно сжимает, чувствуя уже, как резьбу им обоим срывать начинает.       – Я еще даже не пытаюсь…       Ну значит самое время.       Резко, стремительно, в одно движение разворачивается, волосы Диме по лицу волной коротко мажут; Сережа всем – море огня, – телом притирается, за шею хватает крепко двумя руками, в волосы на затылке путается, к губам – отчаянно, заполошно, рвано…       И за волосы через силу от себя совсем чуть оттаскивает, особенно сладко куснув-зализав.       – Не пытаешься? – Из-под ресниц притворно-вызывающе глазами сверкает, – а что же ты все это время делаешь?       И снова бедрами навстречу втирается-вдавливается, чтобы до сладкой судороги, чтобы дыхание синхронно скомкалось, чтобы в ушах зазвенело, чтобы…       – Не я это начал… – Губы ощутимо покалывает, от их общего дыхания опаляющего – сильнее только. – И ты… – Колючесть эту сухими поцелуями детскими Сереже к пятнышкам по углам рта прикладывает, – вообще-то… – Между ног совсем горячо, невыносимо, – слишком много… – За талию обеими ладонями держит, полностью обхватить недостаточно совсем немного, – пиздишь…       И пока не успел он опять что еще придумать – просто Сережу целует: как хочется, глубоко сразу, языком по языку мажет, задевая зубы; ладонями крепче – ниже, – хватает; дуреет совершенно – слишком резко двигает бедрами, от возбуждения – багровое освещение под закрытыми веками, – все тело прошивает…       А когда Сережа неожиданно отрывается и за мочку уха его цапает зубами и языком, как-то по-особенному – особенно сладко, – выгибаясь, так невозможно-правильно притирается, рукой между ног ему лезет…       Пиздец.       Руки дрожат нервно, нетерпеливо, дрожь мелкая по всему телу – Дима ее невозможно остро как собственную чувствует, когда Сережу снова целует; за бедра прихватывает, ловчее – выше, – на столе устраивая, спиной в зеркало наклоняет, сам к нему наклоняется-впаивается грудью к груди – а он только перед ним ноги шире раздвигает, чтоб снова так нужно, так правильно притереться.       В четыре руки между животами путаются, на ощупь по памяти друг другу расстегнуть-приспустить получается не с первого раза, но когда все-таки хоть как-то… Перед глазами плывут цветные пятна, кажется – воздух электризуется: Сережа в глаза ему смотрит прямо, пронзительно, на вытянутую руку от себя отталкивает, в плечо крепко вцепившись, когда другой касается своего члена – кончиками пальцев от мокрой головки вдоль ствола медленно-медленно вверх-вниз-вверх… Губу с силой закусывает, заталкивая стоны обратно – заставляя себя заткнуться.       Заставляя себя не жмуриться – заставляя смотреть, как Дима себе яйца в горсти поджимает, передавливая у основания.       Тянется к нему, рубашку на плече комкает, стягивая, пальцами согнутыми до шеи, на себя, к себе притягивая и сам навстречу вздергивается-выпрямляется, другой рукой оба члена сжимая; носом вдоль линии челюсти до уха и на ухо шепчет, мочку губами прихватывая:       – Так что, зовем Трофима? – Кончиком большого пальца по головке ему-себе трет, размазывая прозрачное, – обсудим детали нашего будущего фильма? – Зубами чуть-чуть совсем, укусами мелкими по всему уху, по раковине, тут же зализывая следы.       Лихорадочное сердце пропускает удар, когда Дима ему обе руки к поверхности прижимает, бедрами вдавливается, задевая членом член.       – Ты не думал вебкамом заняться? – Руки его-свои сильнее стискивает, переплетая пальцы, все еще сдержаться пытаясь: Сережа под ним выгибается умышленно сильно, ноги совсем широко разводит, на самом краю стола едва держится.       – Может быть, на пенсии. И если так хочешь… – На ухо, опаляя дыханием, губами прихватывая за хрящ, – мы сделаем это вместе… – От жара сладкого, нестерпимого по всему телу в голове зашумело, думать-шептать сложно, контролировать себя сложно, – только ты и я… – Сережа внутреннюю сторону бедер напрягает, ерзает, чтобы давление усилить, чтобы плотнее притереться, чувствуя, как много из члена уже натекло.       Какие оба они невозможно мокрые.       И снова за кончик уха его прихватывает, закусывая, зализывая, по хрящу мелко, сверху вниз до мочки, языком поглаживая; гнется всем телом плавно с оттяжкой, чтобы головкой чиркнуть по головке. И еще раз. И еще.       А потом – просто языком ему широко вниз по шее ведет до плеча, вскидываясь так невозможно правильно, вдоль члена по всей длине проезжаясь своим, невыносимо, сдерживаясь едва – челюсти сводит от напряжения, – чтобы не укусить: губами только кожу под оттянутым рубашечным воротом прихватывает, поскуливая едва слышно. И обратно языком до уха, под ухом, мочку засасывает-прикусывает, выше по раковине до верхушки.       За плечи Диму хватает, грудью к груди льнет, поясницей всплескивается, бедрами ближе бедрам, чтоб кости через кожу столкнулись, по гладкому под собой ерзает в сторону – так, чтобы выпирающей тазовой по головке мазнуть.       Чтоб совсем им чердак оторвало.       Понесло, распотрошило – Дима рык свой изнутри рвущийся обратно заталкивает, ртом Сереже к уху жмется на выдохе, за бедра крепко берет, на себя натягивая-врезаясь и сам в него втирается-вдавливается, по столу его выше вталкивая. Дыхание клочковатое сорванное ему поцелуями в шею вкладывает, языком влажно мажет под ухом, прихватывая губами: в ухе кольцо нагрелось, кажется даже – раскалилось, об зубы едва ощутимо стукает, когда Дима его тянет-прикусывает, мочку ему разлизывает и выше по уху вдоль.       Совсем его в зеркало спиной наклоняет, спина полумесяцем, под поясницу придерживает – и сам к нему всем телом клонится, втираясь членом в член – быстро, резко, еще, еще, ровно вдоль ствола по всей длине: так, чтобы как нужно надавить, чтобы своими его яички задеть.       Невозможно. Невыносимо.       Его судорогу все тело сводящую как собственную чувствует: от трения статическое электричество между ними искрит, Сережа всем телом выгибается, за поясницу хватает одной рукой, другой – нетвердой, подрагивающей, – за волосы оттягивает, губами сухими-искусанными-горячими и таким же воющим горячим выдохом Диме по губам смазано кусает-целует.       Совсем раскроило, размотало – закричать хочется, когда Дима его совсем сильно, совсем невозможно к себе – в себя, – двумя руками вжимает, со стола почти стаскивая – почти на весу; беззвучный общий сдвоенный стон по горлу – до костей прошибает, синхронно выламывает, окончательно уносит.       Сережа Диму за шею, за плечи двумя руками себя заземляет-держит, от губ отлипнуть не может.       – Ты же понимаешь, что на площадке мы такое творить не будем? – И Дима сам от него такого оторваться не в состоянии: на стол обратно ровнее опускает, следом льнет, по всему лицу зацеловывая беспорядочно.       – А почему нет? Не нравится? – Под ухом, за мочку, за хрящ Сережа опять зубами цепляет, сразу зализывая, кожа под языком совсем алая, обжигающая; бедрами вздергивается едва-едва, задевая опадающий член, сильнее размазывая, – второй раз не выдержишь?       – Мне с тобой все нравится, – Дима в шею под челюстью на выдохе слова поцелуем штампует. – Главное, чтобы ты у меня это все выдержал, – по плечам чуть подрагивающим, по спине, ласкаясь, прощупывая каждую косточку, мышцы напряженные проминая, – худой какой, г-споди, дай ему сил, – медленно всей ладонью ведет, на ощупь помня, где кожа белым расцвечена.       – Да хули мне, – а самого от касаний этих до сырости под закрытыми веками разъебывает, – кто не боится помирать, тот и не может постареть – слышал такое?       Невыносимый. Невозможный.       Самый лучший.       – А не рано ты умирать собрался? – Дима назад отклоняется, чуть снизу чуть вверх на него смотрит, за лицо придерживает, скулы поглаживая, между пальцев зажимая раскаленные кончики ушей; любуясь – губы совсем вишневые, припухшие, ямочки на щеках маленькими впадинками, глаза в синеве линзованые сверкающие… – И кто это тебе такой умный сказал?       – Да это кореш мой, Егорка Летов, знаешь такого?       Ну еще бы.       – Познакомишь?       – Нам к нему пока рано… Мы свою Игру еще не сняли… – К ладоням своими прикладывается, вдоль по рукам Диме медленно ведет до плеч…              А потом, за шею хватая, навстречу клонится, за губы прихватывает-зализывает, до уха по челюсти поцелуями медленно и прямо на ухо шепчет:       – А на счет вебкама… Не шути так, а то я ведь и согласиться могу…       В чуть саднящих ушах сразу много всего зазвенело.       – Кто сказал, что я шучу? – Но не улыбаться Дима не может; залипает на него, опять бесконечно засматривается, когда назад отклоняется. – Но для начала у меня идея получше… Если хочешь... Это не прям сегодня, на какой-нибудь следующей смене…       И прямо в глаза смотря беззвучно шепчет одно слово.       За секунду у Сережи внутри все куда-то вниз падает и скручивается в тугой горячий узел – в первую секунду даже не верит в по губам прочитанное, а когда доходит…       – Ты блять прикалываешься?!       Дима ему в волосы – дикое море спутанной травы, – ладонью окунается, приглаживая, хоть как-то поправить пытаясь, до кончиков межу пальцев аккуратно протягивая…       – Я же говорю, Сереж, если хочешь… – По контуру лица гладит аккуратно, точно порезаться боясь… В моменте вдруг выхлестывает понимание: а как он – да оба они, блять, – это все выдержат. – Но хотя это, наверное, совсем пиздец, ты прав. – Кончиком большого пальца ямку на щеке ему накрывает, до губ ведет и по губам, – лучше не…       Руку опалило выдохом и изнутри ожгло – Сережа его за палец чуть-чуть прикусывает, ладонями по шее до груди стекает, к губам склоняется и в губы шепчет:       – А кто сказал, что я отказываюсь?       …и снова целует так, что в ушах звон становится громче.