сердце наизнанку

Чонхо размыкает губы и со стуком ставит бокал на стол. темно-красное вино лижет стенки, размазывает едва заметный розоватый след на стекле — он почти сразу растворяется, когда Чонхо сверкает глазами и цепляет край тарелки. сероватая скатерть с лёгкой голубизной касается бокала снизу, оставляя короткий округлый мазок — кажется, что этого блика можно коснуться пальцами, нажать и сдавить, как ягоду винограда. Чонхо привлекает к себе внимание коротким “кхм“. сегодня в ресторане отеля он в этом костюме выглядит невыносимо притягательно. снял пиджак ещё перед тем, как сесть за стол. черная рубашка на его широких плечах собирается складками каждый раз, когда он тянется к бокалу — глоток, дрожь кадыка, мазок голубовато-серой скатерти по стеклу, — и натягивается, как только он опускает руку. а стоит Чонхо коснуться узла галстука, желание поцелуя становится практически нестерпимым. его кожа прохладная, чистая, напоминающая стенки бокала, — и по ней бы губами, оставляя след, растягивая слова, сказанные шепотом... Чонхо не притрагивается к блюду — лишь молчаливо наблюдает за волнением и трепетом по ту сторону стола, — проводит ладонью по самому краю, цепляя скругленный край вилки... его рукав оглушительно-громко шепчет в помещении ресторана — словно все слышат малейший шорох, — и на черной ткани у манжет скатерть оставляет свой знакомый голубоватый мазок. — ты будешь ужинать? голос возвращает в реальность, в здесь и сейчас, — ненавязчивая музыка на фоне, разговоры людей за едой, металлический стук приборов о тарелки, — и оказывается, что никому нет дела до пары в самом углу. — да. Чонхо указывает взглядом на блюдо. — так, ну... ешь. он усмехается, покачивает головой, цепляет вилку и берет нож, проворачивая его в ладони. в зеркальной поверхности серебра отражается алый цвет вина. — всё уже остыло. а ты глядишь на меня, как в первый раз, — говорит негромко, задиристо и словно с небольшим упрёком. игривый. Чонхо смотрит в глаза. — небось и хочешь, чтобы всё было как тогда, впервые. да. когда так долго вглядывались друг в друга, что не выдержали, сломили тонкое напряжение — и целовались до онемения губ. когда Чонхо, спросив разрешения, едва отстранившись, широкой ладонью — по бедру и выше, забираясь под ткань у талии и спины... когда стон застревал в горле, подавленный, чтобы никто не нашел. — да. хочу как тогда. Чонхо замирает на крупинку времени — а кажется, что на световые года, — откладывает приборы и упирается в стол. вино покачивается в бокале, облизывая самые края, змеёй извиваясь по ту сторону стекла... встать следом, ладонью — к его галстуку — скользкому, плотному, — сжать в пальцах и намотать на кисть. Чонхо тянется вперёд, усмехается близко-близко и протирается щекой о щеку, избегая поцелуя. от него терпко пахнет мужским одеколоном. дрожь от лопаток по спине, к полусогнутым коленям... Чонхо цепляет губами краешек уха — словно случайно, — и застывает на долю секунды. — тогда давай повторим после ужина... он притрагивается пальцами к ладони на столе. — ...после вина... натянуть его галстук посильнее, но Чонхо не сдвигается ни на миллиметр. — ...и до утра... отстраняется на крохотное расстояние, цепляя взгляд. — словно это наш с тобой не первый, но последний раз.