сердце наизнанку

он цепляет за руки, ёрзает — под его бедрами сминается скатерть, — подаётся вперёд и щипает губами у основания шеи. Минги отстраняется, с лёгким волнением смотрит в глаза и ложится, не отпуская ладоней. затягивает на себя. залезть сверху, развести колени над его тазом, задеть несколько бокалов по обоим краям — падают, некоторые разбиваются, разливается ярко-красное вино по белой ткани... характерный запах наполняет комнату. Минги отпускает руки, выдыхает, касается пальцами под ягодицей — осторожно, — затем сжимает и тянет на себя — сильно, в порыве и безудержной нежности. он целует под ребрами через одежду, слегка приподнявшись, прикусывает, проводит кончиком носа... холодное массивное кольцо на его пальце чувствуется кожей бедра через брюки. удивительное понимание друг друга — без слов, без долгих взглядов и намеков, — вынуждает хотеть продолжения ещё больше. до битых бокалов, до стекла на полу, до смятой скатерти и его низкого хриплого стона у мочки уха... до дрожи в коленях, боли в горле и ноющих лопаток — до чего-то гораздо серьёзнее, чем ласки. до ощущения края стола, больно впивающегося под животом. глубоко вдохнуть. воздух тяжёлый, его до безумия не хватает... а Минги — изысканный и роскошный — опускается обратно. он смотрит прямо в глаза — не отвлекаясь, — свободной рукой проводит по поверхности, задевает тарелки и ещё пару стаканов — ббзззыннь! — всё разбивается о пол. вот бы разбиться с ним тоже. о ночное полотно, о касания его больших рук — и о его плечи, дрожь, низкий хриплый стон... Минги на ощупь находит небольшое пирожное. подносит к губам, размазывает крем от уголка рта к линии челюсти и дальше, по коже шеи, до воротника чёрного пиджака... выдыхает, слегка выгибается, поворачивает голову в сторону и — бессовестный — улыбается. обнажает зубы, облизывается, отбрасывает пирожное — оно падает на осколки внизу, — и ни на мгновение не отводит взгляд. в низу живота трепещет мучительная истома — желание такое сильное, что кружит голову, и кончики пальцев холодеют от одной мысли о касаниях к нему... от предвкушения зайти дальше — ещё и ещё, — и от этого крема на раскаленной коже. руками — в его грудь. Минги замирает — кажется, перестает даже дышать, — протягивает запачканную от пирожного ладонь и давит на губы, вынуждая приоткрыть рот. касается мягкого языка — его пальцы такие сладкие, — после вновь чуть приподнимается и, убирая руку, мягко целует. прерваться только чтобы, сжимая колкую от драгоценных камней рубашку, на вкус попробовать крем с его кожи. Минги хватает воздух ртом, откидывается на скатерть, свободной ладонью влажно касается мочки уха и позволяет продолжать. приторная сладость крема с его пальцев и шеи застывает глубоко в горле, остаётся на корне языка и в слюне. хочется задержаться подольше у его кадыка, где быстро-быстро бьётся крохотная венка. а Минги второй рукой прихватывает под ягодицей, на рывке приподнимает со своего таза — так легко, словно куклу, — и усаживает себе практически на грудь. тянется, задевает кончиком носа рубашку, зубами цепляет пуговицу... пальцами — в его волосы, сжать, оттянуть, сдерживая в глотке стон, пока Минги поворачивает голову и выплёвывает пуговицу в осколки на полу. он долго и медленно целует у линии живота, спускаясь всё ниже... доходя до границы, когда десерт становится главным блюдом ужина.