Небытие

      Игрушечник стоит прямо напротив него, сжимая в руках мокрый цилиндр, и неотрывно смотрит глаза в глаза, будто бы норовя прочесть ход мыслей Повелителя времени. Черная помада контрастирует с бледностью его лица, и Доктор зачем-то силится вспомнить, когда он видел его в таком амплуа. Он в том чёрном фраке, с тем же цилиндром и тростью, но отросшие светлые завитки волос падают на лоб, пересеченный несколькими глубокими морщинами. Разве Кристальный страж был таким хотя бы в одну из их встреч?       Ему даже нечего сказать. Доктор моргает, надеясь избавиться от наваждения. Потом ещё раз. Нет, этого просто не может быть. Это абсурдно.       — Что ты здесь делаешь? — Доктор поражается легкой дрожи в собственном голосе. Нельзя не испытывать панику перед тем, кто не поддавался логике и законам Вселенной даже после победы, но Доктор ощущает совсем не это, когда видит, как чёрные губы стягиваются в тонкую ухмылку. Замешательство. — Это невозможно!       — Mein kleiner Доктор, — отзывается Игрушечник, изящным жестом смазывая помаду с губ. Он смотрит на почерневшие пальцы и встряхивает их, но ничего не меняется: маслянистая текстура так и скользит по коже, и страж вскидывает светлые брови. — Тебе нравится приписывать мне то, к чему я не имею отношения.       И улыбается так фальшиво и растеряно, что Доктор почти верит.       Нет, это, конечно, логично. Даже простое правило игры не могло уничтожить навсегда. Принцип его силы никогда не противоречил тому, что проигрыш означал полную смерть для Кристального стража. Но последнее, чего ожидал Доктор — увидеть эту концентрацию хаоса в своей Тардис, пока она в последний раз проносилась сквозь пространство и время, и, наконец, застыла. Доктор не хотел даже думать о том, как волоски на его теле будто бы по щелчку поднялись вверх. Это что, мурашки?       — Ты очень громко думаешь, — полушепотом замечает Игрушечник, бросая цилиндр на пол и по-хозяйски начиная измерять пространство Тардис мелкими шагами. Во взгляде скользит любопытство, и он не отрывается от созерцания панели управления, пока не останавливается на мелкой коробке, прижатой прямо к рычагам. — Протокол на случай чрезвычайных ситуаций? Не очень умно, учитывая то, что в прошлый раз это закончилось разрушением целого мира.       Доктор шумно тянет носом воздух. Ему требуется пара секунд на то, чтобы осознать, о чем именно идёт речь. Воры разума. То место, где он чуть не потерял себя впервые. Губы Повелителя времени сжимаются в тонкую линию, брови сходятся в одной точке, но он всё равно не возражает. Это правда.       — Я был почти уверен, что это ты, — Доктор скрещивает руки на груди и приваливается спиной к одной из белых стен, без лишних вопросов принимая то, что Игрушечник проследил его путь с остервенелой доскональностью. Тогда, помнится, он пусть и краем сознания, но допускал, что это могло быть порождением богатой фантазии Кристального стража. Все эти головоломки, смертельные опасности, азарт и безобразное подчинение разума — смущали только книги, но разве создатель фантазии не мог проектировать литературные игровые комнаты? Да, это немного выбивалось из драматично-театрального па, но всё ещё пахло им. — Твой стиль.       Игрушечник глухо смеется и проводит пальцем по прибору, оставляя на нём чёрный след от помады. Наверное, он и не пытается скрыть недоумение, плавно перетекающее в досаду, потому что Доктор видит, как долго он смотрит на свою кожу, как на пробу трёт друг о друга указательный и большой пальцы. О, это интересно.       — О, всё в порядке, мой дорогой. Я же говорю, так похоже на тебя. Я бы с радостью присвоил себе всё, что ты считаешь творением моих рук, — в тоне Игрушечника сквозит ирония, а левый уголок губ подпрыгивает вверх. Он резко приближается к Доктору и касается ладонью груди, прямо под первым сердцем, пропустившим беспокойный удар. И снова замешательство проскакивает на его лице. — Но я бы не стал пользоваться чужой фантазией для создания своего мира. Знаешь, это так скучно, так мелочно.       Доктор вскидывает бровь, но не отступает и не скидывает руку Игрушечника, только задерживает пристальный взгляд на его ярко-голубых глазах. Показалось, что ли, или там правда сосуд лопнул? И вот этот почти беспокойный короткий завиток курчавой пряди, торчащей куда-то влево. Это…так выбивалось из образа.       Он честно пытается не пялиться. Хотя бы не так откровенно, не бегая взглядом по лицу. Это что, треснувшая складочка на губе? А вот этот поток дыхания, который…       — Я материальный, — замечает Игрушечник так, как будто обсуждает погоду. Доктор бы не удивился злости, обвинениям, попыткам втянуть в игру — все это было привычно, но это холодное спокойствие и взгляд, устремленный прямо в глаза, выставленная вперёд рука с длинными растопыренными пальцами, измазанными матовой помадой…немного не то, что ожидается в подобных обстоятельствах. — Но это не исчезает. Так не должно быть даже вне пространства и времени. Даже на последней секунде существования вселенной.       Доктор сжимается под весом его слов. Обычно неизведанное манит его, как глупого мотылька, каждый раз обжигающего крылья и продолжающего упрямо лететь прямо в пламя, но не в этот раз. Липкий страх ползет под его кожей — как Игрушечник может быть материальным, если он собственноручно отправил его за пределы вселенной? Если мастер игр сам не может нарушать правила игры?       — Ты всё ещё можешь быть результатом манипуляций воров сознания. То, что ты материален, ещё не значит, что ты существуешь в этой конкретной секунде, — Доктор почти задыхается от того, как резко выплевывает слова. Он тараторит, переступает с ноги на ногу, жестикулирует так часто, что сам путается в своих конечностях. Оправдание кажется почти складным. Почти. Всегда есть это чертово «но». — Хотя здесь больше не применимо понятие констант и законов времени и пространства. Мы прямо сейчас нигде.       Нигде. И никогда. Игрушечник, кажется, просто ждал словесного подтверждения. Всё его существо — Доктор почти готов сделать ставку — противится тому, что уже приняло его сознание.       — Как скучно. Ненавижу вакуум, в котором нет ничего. Это… совершенно лишено фантазии, — отзывается Игрушечник, резко разворачиваясь и поглядывая на запертую дверь. Да, внутренний голос явно подсказывает стражу единственный верный выход: бежать отсюда и не искать никаких объяснений. Доктор ощутил на себе мощное воздействие псионической энергии в своей юности (если так можно выразиться), и прекрасно понимал, что сейчас испытало это существо, резко лишившееся и сил, и внутреннего покоя. — Может, пари? Кто первый сойдёт с ума, созерцая эти стены? У тебя совсем пропала фантазия, mein lieber.       Он вертит рукой, крутится, опираясь лакированными носками ботинок в белоснежный пол Тардис. Доктор не отводит взгляд, хотя их обоюдная суетливость только подливает масла в огонь. Ему почти отвратительно видеть Игрушечника таким: где уверенность? Иронично вскинутая бровь? Саркастичное фырканье? Всё это было пару минут назад, пусть и фальшивое, отточенное столетиями. Будь всё это — можно было бы сделать вид, что всё в порядке, верно? А так до тошноты очевидно, что они оба не движутся в пространстве и времени, потому что таковых просто нет, и остро ощущают это всем своим существом. Все понятно, но при этом не понятно ничего, и от этого тяжелеет голова.       — Где тот успокаивающий зеленоватый свет? — после долгой паузы спрашивает Игрушечник. Таким разочарованным голосом, как будто Доктор изменил интерьер не в своём корабле, а навел порядок в Афганистане, лишив стоящий перед ним сгусток хаоса места для активных игр. Сравнение с больничной комнатой остаётся невысказанным, но Доктор чувствует, что оно должно было быть. — И зачем протокол?       Доктор поджимает губы. Со стороны, наверное, выглядит как пристыженный ребёнок. Так не к месту вспоминаются дни из академии — вот он, ещё совсем мальчишка, нарушая всё правила Домов, стоит возле полуразвалившейся Тардис, с растущим восхищением ощупывая деревянное покрытие. Вот он несётся сквозь время и пространство, впервые нарушая предписанные законы. Именует себя Президентом, закидывая на плечо цветастый длинный шарф. И всё для того, чтобы в очередной раз отказаться регенерировать. Всё должно было быть не так. К нему должно было прийти его воплощение, а не враг.       — Давай вернёмся к началу, — Доктор снова тараторит, намеренно увиливая от вопросов Игрушечника. В конце концов, он не обязан отвечать. — Ты материален, а мы в месте, где законы пространства и времени не работают. Тогда почему твои силы не работают?       Игрушечник вскидывает голову. Задумчиво проводит пальцами по своему подбородку, слегка постукивает подушечками пальцев — как будто до сих пор пробует новые ощущения — и поворачивается к Доктору лицом.       — Потому что ты их запечатал. Очевидно, — бросает он, резко разворачивается и всё же идёт к двери. Доктор срывается с места быстрее, чем успевает объяснить себе, зачем это делает.       — Нет-нет-нет! Не открывай! Мы не знаем, остались ли здесь следы воров разума! Ты только представь, что будет, если…       Игрушечник не слушает. Он распахивает дверь, и Тардис даже не противится, не содрогается от такого обращения. Доктор останавливается за спиной Игрушечника и молча смотрит за дверь.       Там нет ничего, кроме звенящей чёрной пустоты. И музыки сфер.