Мой любимый паук

«Мой любимый паук Я в твоей паутине Как Умка на льдине В ожидании мук Волноваться не надо Станет болью награда»

Кличет беду ночь глухая. Воет протяжно матушка-Луна и грехи людские в свете обнажает яро. Нет запретов. Нет границ. Нет больше праведных лиц. Всё на пути своём стирает мгла забытых дней. Титулы аристократии пеплом опадают на бархат пороков трагичных, мысли самые сокровенные из зарослей приличия выбираются и оглашают приговор. Похоть. Коварство. Гибель души. Час демона настал, отворяя двери свои гостям нежданным. Тихо огонь мерцает в камине кирпичном, комнату обжигает теплом и греет худощавое тело. Иконами стены усыпаны, каждый сантиметр освящён устами церковными — не пройдёт нечистая сила, не сможет в дом этот ветром привести поцелуев изъяны. Да только душа православная неспокойна была. Пугало её что-то в лунном отблеске за шторкой короткой. В храм сегодня сходить не успела, может в этом проблема таится? Женщина ноги босые под себя поджимает, скрывая голую плоть тканью ночнушки ажурной. Холодно очень. Неприятно. А сон, паразит этакий, не желает утащить тревожную даму в объятия свои. Лиза законы Господа чтит безукоризненно. Не привыкла она бодрствовать во власти ночного мрака. «Тик. Так. Тик. Так. » Глухо часы настенные по нервам хлещут, а глаза бездонные всё на пламя своенравное смотрят. Пожирают жадно и завидуют негласно. Свободно оно. Беспечно. Нет пределов у языков алых, нет оков и допустимых законов. Оно палит беспощадно, сковывая страхом людские сердца. Елизавета хорошей была. Не перечила никому, грубым словом не обижала да работала с утра до вечера в школе воскресной. Её в деревеньке глухой знали все, но взгляды острые в спину бросали. Шептались смолой густой и слухи грязные пускали: «Негоже в таком возрасте без мужа быть. Слишком уж Петрова наша приличная. Может колдовством промышляет и бесу поклоняется?» Пальцы бледные зарываются в огненную копну, вздохом отчаяния сотрясая стены немые. Устала она доказывать что-то. Надоело на каждое дело благое получать взгляды недоверчивые. Что надо людям от неё? Отчего так презирают и словам её верить отказываются? Доброту сердечную не замечают, сценарии себе рисуют в головах похотливых. Вот бы уехать далеко-далеко, глаза ясные закрыть и не возвращаться сюда никогда. Да нет возможности такой. Не получится спастись от наказания великого. Может быть, это — рок её? Судьба, уготованная за грехи в жизни прошлой? Во дворе вороны кричат истошно да собаки бегают кругами, истаптывая землю. Тревога всё сильнее сжимает душу под рёбрами, возлагая мысли нехорошие в ношу разума. Предчувствие дурное гложит, надрывает всякую веру в доблесть завтрашнего дня. Лиза шею затекшую выгибает измученно и потолок дырявит взглядом пустующим. Сломается она. Не выдержит гибели души своей. Одиночество — самая страшная каторга в рутине ненавистной. Отвратительно. Под гнётом обсуждений злобных, Елизавета проблему в себе искать начала. Не красивая? Чрезмерно умная? Что не так? Лоб в колени упирает и тихо горесть свою проживает. Изо дня в день. Каждый раз. Убийственно действует на неё деревня эта, да совесть не позволит уехать и детишек оставить. Надо доучить, довести до праведного пути, а после исчезнуть сквозь веретено говоров злых. Неважно куда. Неважно зачем. Подальше. Как можно дальше от места этого проклятого. Страшно ходить здесь по ночам, дурно становится в одночасье. Точно сам бес за рыжей дамой по пятам ходит и поймать пытается лапами костлявыми. Да не даётся Петрова. Противится бойко и стороной обходит все острые углы. «Тук-тук.» Взмах. Огонь ласкает обелиск медный, отражается в нём тьмой смятений своих. «Тук-тук.» Не показалось. Женщина робко взгляд светлый в направлении дверном бросает и губы в линию тонкую сжимает. Неужто сам дьявол к ней на порог снизошёл? Поймал её в обители святой. Лиза доброй была. Хорошей. Не привыкла страху поддаваться и забиваться в углу нагретом. А вдруг помощь путнику заплутавшему понадобится? Вдруг плохо человеку праведному стало? От поступка её жизнь оборваться может. Женщина платье шёлковое посильнее на узелок закрепляет, вербуя невинность свою трепетом чопорных пальцев. Подходит осторожно и звоном металла дверь приоткрывает. Отделяет её от гостья ночного одна тоненькая цепочка. Смерть. Точно смерть пришла по душу её. Глаза синие-синие смотрят через щелочку маленькую да искрами демоническими пылают. Кусают больно за самое сердце уста багряные и скалятся в зубастой ухмылке. Травит. Травит её. Дурманит разум нежностью наигранного отблеска. — Что тебе нужно? — Елизавета рукоять сжимает отчаянно, цепляется за неё, стараясь сумрак страха животного отогнать. Вдова стоит перед ней и пёстрыми локонами в лунном свете играется. Николь — яд тягучий, да и только. Женщина эта всем местным мужчинам голову забила мыслями похотливыми. А как супруга своего в сырую землю положила, каждому несчастному взаимностью отвечать начала. Знают об этом все. Знают, но не говорят. Точно боятся лишний раз дорогу перейти фурии безумной. Не хотят беду на свой дом навести. Петрова чёрта не страшится — робеет лишь, под гнётом кошмарных сноведений. Кузнецова к ней во мраке является часто. Перешагивает гордо пороги царства Морфея и смуту свою творит в храме рыжем. Неправильно. Неправильно. Опасно. — Как же некрасиво, Лизонька, — голову пылающую набок клонит, глазками яростными стреляет и мнимо ближе наклоняется. В самую щель дыханием леденящим шепчет низко, мурашками обрастая по спине собеседницы. — Этому тебя научили в церкви? Не пускать гостей на порог? Черт бы её побрал. Щелчок. Дверь, скрипом оглашая двор густой, отворяется. Выпускает наружу воздух нагретый и тьму в свои объятия зовет безмятежно. Довольна лисица. Улыбается, шарфик чёрный на шее поправляет и заходит в домик уютный. Её аромат, сравнимый с вишней гнилой, охватывает лёгкие неприятным предвкушением. Что нужно женщине падшей в стенах покоя верного? Петрова добела сжимает пальцы, но покорно следом разворачивается. Не перечит. Не привыкла. Провожает настороженно фигуру Николь, ступая за ней шагами кроткими. Точно синица, ожидающая нападения хитрого хищника. Не сдастся так просто. Не упадёт во мглу страшную без боя кровавого. — Спрошу ещё раз, что ты хочешь? — Лиза руки на груди скрещивает в жесте защитной, да не помогает только. Рядом с Кузнецовой невозможно чувствовать себя в безопасности. Точно небеса упадут прямо на землю и разрушат несчастную деревеньку в прах пыльной горечи. Опасность — натура основная этой рыжей дамы. Похоть — её грех всеобъемлющий. Но Бог наказал женщину безнравственную, лишив ту возможности речь свою излагать громогласно. После кончины мужа огненная барышня голос потеряла. Шипеть стала, змее подобная. Злорадствовать нельзя. Плохо это, но Петрова сделать с собой ничего не могла. Улыбалась загадочно мыслям своим, очерчивая бездонными глазами хрупкие лопатки. — Ты сегодня в плохом настроении? — Николь к огню вальяжно подходит, вынуждает хозяйку дома поодаль встать. Манит к себе, любопытством душу безгрешную питая. Руки, украшенные многочисленными подарками от воздыхателей, тянутся в сторону буйного костра, греются от скользкого мороза ранней весны и наслаждаются молчаливо. Такой путь проделать до убежища местного изгоя, превозмогая хлесткий ветер и жужжание холодов — мука адская. Мука, которая не была оценена Петровой. Лиза вздыхает томно, бедром прижимаясь к уголку камина. Смотрит, не моргая, на нежеланную гостью да ответа ждёт отчаянно. Будь она ведьмой, давно бы залезла под купол багряных локонов и досконально каждый кусочек чёрного разума на запчасти разложила. Не стала бы церемониться излишне долго — компания этакая из себя выводит. Потому что боязно. Желания, загнанные в рясу церковную, наружу просятся. Обжигают шею обнажённую румянцем и тлеют смущением на кончике языка. — Залезь в карман моей юбки, — змей-искуситель глаза синие-синие прикрывает блаженно, губами коварными усмехается. Играется. На прочность проверяет и свою паутину шустрыми пальцами плетёт. Елизавета в удивлении брови поднимает, на месте замирает статуей из хрусталя освящённого. «Что?» — У меня руки онемели, пока я дошла до тебя, — близко к огню открытому наклоняется спутница ночная, едва не соприкасаясь белоснежной плотью с ужасающей стихией природной. Сумасшедшая. Точно спятившая. Но перечить ей не хотелось. Интересно. Жизнь в округах жалких, где каждый день схож с предшественником своим, на лабиринт измученный походила. Утро. Работа. Ночь. Бессонница. Взгляды ненавистные, шёпот за спиной да полное отсутствие элементарной благодарности. Надоело. Душит липким заветом реальность такая. Нет желания хоронить себя под завалами людской гордости. Ноги босые ближе ступают, расстояние до минимума сокращая. Жарко. Сам дьявол поселился в камине кирпичном, напевая симфонию приближающегося греха — обжигает он кожу нетронутую и дуновением морока заплетается в медные колосья. Елизавета кротко дрожащую руку запускает в карман длинной юбки, старается избегать она ненужного контакта. Николь не двигается совсем, дыхание утаивая в азартом стремлении, и ожидает. Чувствует метание женщины, чья плоть едва-едва задевает контур бедра через веретено ткани. Змея. Демон. Ведьма. Пальцы что-то округлое и твёрдое нащупывают, перебирают мгновение робкое. Точно ли нужно на поводу идти? Не пожалеет ли о решении суматошном душенька праведная? Поздно отступать. Граница размылась. Под свечением ярым обнажается замысловатый браслет из чёрного обсидиана — красивый, посерединке связанный серебряным крестиком. Вспышка и осознание. Петрова глазами оленьими взирает непонимающе да ресницами хлопает, обескураженная перепутьем судьбы. — Ты забыла свой браслет в школе воскресной. Никогда с ним не расставалась. Мне захотелось вернуть его тебе, — Кузнецова выпрямляется, извилистые локоны поправляет ладонью и взглядом безмятежным осматривает собеседницу. Дьявольские искры в синеве пылают. Танцуют черти, радуются и в свою паутину липкую завлечь пытаются. Лунный свет нежно обнимает фигуру бархатную: каждый изгиб тела ласкает, лицо, покрасневшее от жара огненного, облучает в лживой милости сердца. Ей верить нельзя. Всегда выгоду извлечь пытается. Издевается. — Спасибо, но не стоило идти сюда ради этого, — бестия медная глаза к полу опускает, избегая возможности зрительный контакт сохранить в воздухе напряжённом. Откладывает браслет любимый на тумбочку — рядышком с Библией, чьи страницы сегодня прочитаны не были. Плохо. Очень плохо. День этот неправильный. Кощунственный. Голой себя ощущает Елизавета. Беспомощной перед роком злобного терзания. — Благодарить ты тоже не умеешь, какая жалость, — багряные губы кривятся в театральной манере. Для женщины овдовевшей весь мир в один большой спектакль превратился. Скучный. Блеклый. Чуждо ей внимание мужчин похотливых. Каждый из них её своей собственностью сделать стремится — украшением неким, чья величавость обязана на публике рубинами переливаться. Не хочет. Не будет. Ей тошно себя вербовать узами брачными второй раз — первого достаточно было. Свой урок освоила она. Секс приятен. Секс облегчает ношу под рёбрами. Он освобождает и не обязывает перед Божьими глазами. Вздох безнадёжный прорезает речи игривые, отдаётся взглядом лживым, холодным. Ещё немножко и Лиза с ума сойдёт. Почему не может она грубым жестом выставить чертовку за дверь? Зачем терпит издевательства скупые и время своё впустую тратит? Что останавливает? — Хоть бы чаю предложила. Шаг вперёд — шаг назад. Нагоняет лиса кровожадная, плотоядная и хищная. Загонит вот-вот синицу обескураженную в уголок каминный, перекрывая пути для отступления. Нет спасения. Не выбраться теперь. Петрова в глазах этих теряется вновь. Смотрит пристально, точно надеется лицезреть в них образ беса самого, но находит лишь отражение огня и профиль собственный. Горит она. Пылает беспощадно, теряясь в границах вымысла и реальности ночной. Все пространство в одну гущу неумолимую смешалось, краски путаются, растворяется время и жар огня гнетущий — один лишь взгляд. Одна голубизна голову кудрявую морочит без конца. — Что тебе нужно? — шлейф вишнёвый тембр голоса снижает. Шепчет Лиза, не разбирая слов. Молитвенно на языке прокручивает мысли и Бога больше не зовёт к себе. Не услышит он её, не придёт на помощь, благоверной рукою вытаскивая из омута забвения. Сюжет бессовестный в кошмарах настигал, чуть ли не каждую ночь приходил, зарываясь дымом едким в светлое сознание. Предначертано судьбой падение скорое. Глупо. Глупо так, но верно. Клыкастая улыбка обнажает суть натуры трепетной. — Любви. Настоящей любви, — Кузнецова руки у огня грела недавно, но прикосновения её морозом шею обжигают. Касается фурия неуловимо кончиками пальцев, ласкает линию подбородка вздёрнутого и неспешно ниже спускается. Ненавязчиво. Осторожно. В океаны замёрзшие смотрит, не отрываясь. Ищет отказа, упрёка и ожидает ругань грубую. Противиться не стала бы на пощёчину словесную — цену себе знает и гордость в разводы раскалённые не уронит. Её предложение — дар, не принуждение. Может, всё это лишь сон дурной? Лиза руку тянет выше, дрожь пряча под лицом невозмутимым, да за шарфик чёрный цепляется и на себя тянет. Тонкие завязки распадаются, на пол деревянный лужицей стекаясь. Настоящая. Живая и греховная стоит перед ней Николь Кузнецова. Осквернит женщина эта. Испортит. Или исправит? Свободы сердце заточенное просит. Справедливости и покоя, которых не обрести в глуши. Чего бояться? Кого стесняться, коли люди давно клеймо бесовщины на лопатках бестии медной закрепили? Плевать. На всё воля Господа или Сатаны. Ладонь трепещущая накрывает острую щеку змея бренного, поглаживает пугливо россыпь звёзд и улыбку беззлобную вызывает. Верный выбор сделала. Отреклась от говоров пустых. Не медлит больше рубиновая погибель, свободной рукой хватается за шёлковое платье и в объятия свои утягивает бесстрастно. У демона губы вкусом вишни обладают. Сладкие, запретные и горькие в одном тайфуне диком. А ангел, робостью хранимый, кардамоном и корицей освещает путь ночной. Нравится смесь, лучами голыми облитая. Прикосновения к плоти обнажённой рябью под кости прорываются, щекочут нервы и прах сомнений, улетевших за пределы дома. Тихо здесь — крестик одинокий только звуки издаёт. Щебечет он, повиснув на шее Лизы, к разуму здравому взывает отчаянно. Но нет более законов божественных. Небеса взор прикрыли тучами густыми. Уступают они, покорно в сторону отходят и пир нечестивых сил созерцают завтрашним днём. Сожаление позже придёт. Сейчас нет места ему в пучине рук переплетённых и тел горячих. Лиза смелостью питается, раскалёнными устами накрывая торчащие ключицы — каждую родинку целует и шёпотом надрывающимся наслаждается смиренно. Позволяет греху свершиться. Разрешает хватке острой на макушке закрепиться. Не холодно больше, не страшно. Около камина пол горячий. Он следы укусами по бёдрам оставляет и в себя вбирает шорох ненужных одеяний. Петрова осторожна и нежна — возносит любовницу свою губами и руками на небеса. Не заслуживает этого Николь. Ей в аду гореть пора одной. Океаны серые из-под занавеса солнечного пылают, в самые недра тьмы заглядывают и окунуться в муки кощунственные спешат. Кузнецова пылка и хитра — опытом своим и отсуствием приличия она женщину покорную за руку по лабиринту водит. Царство Фавна настежь отворяет, раскрывая сказочные дали. Не отпускает. Крепко держит плечи худощавые, поцелуями расцветая на груди. Приворожила к себе. Заточила синицу в клетке мученицы падшей.