Годовщина
23 февраля 2025 г., 11:03
***
День начался с тёплого утреннего света, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы. Чимин лежал на постели, наблюдая, как Юнги, ещё сонный, зарывался лицом в подушку, отчего его серебристые волосы рассыпались мягким облаком по наволочке. В воздухе висела тишина, уютная, ненавязчивая, наполненная негромким дыханием и медленным движением времени. — С добрым утром, — голос Чимина прозвучал приглушенно, как будто ему не хотелось разрушать хрупкое спокойствие этого момента. Юнги лениво повернул голову, приоткрыв один глаз. — Уже? — его голос был хрипловатым, с оттенком недосказанности, но он улыбнулся, высвобождая руку из-под одеяла и притягивая Чимина ближе. Подарки ждали их на прикроватном столике — небольшие коробочки, завязанные ленточками, такие личные, такие дорогие. В этом утреннем ритуале не было излишней торжественности, только искренность. Чимин раскрыл свою — внутри лежал серебряный браслет с едва заметной гравировкой: «Верь». Простой, но наполненный смыслом. — Чтобы ты не забывал, что я всегда рядом, что я всегда в тебя верю, — пробормотал Юнги, наблюдая за реакцией и целуя мягко Чимина в губы. Чимин провёл пальцем по металлу, ощущая его прохладу, прежде чем взглянуть на Юнги с тем выражением, которое не требовало слов. — Спасибо, — тихо ответил он и протянул свою коробочку. Юнги развернул упаковку, обнаружив внутри тонкую нить, на которую была нанизана подвеска в форме медиатора для гитары и гравировкой ключа на нем. — Ключ? — он приподнял брови. — К моему сердцу, — улыбнулся Чимин, отводя взгляд, словно смущаясь собственной сентиментальности. Юнги только усмехнулся, надевая украшение, а потом вдруг прищурился: — А теперь скажи мне, что с твоим лицом? Ты как будто не выспался. Чимин выдохнул, легонько накрывая глаза ладонью. Он готовился к этому заранее, репетировал перед зеркалом. — Голова… Раскалывается. И горло першит, кажется, я заболел, — тихо сказал он, пропуская сквозь голос легкую хрипотцу. Юнги тут же сел ровнее, забеспокоился. — Серьёзно? — он приложил ладонь к его лбу, нахмурившись. — Жар вроде нет… Но ты правда выглядишь неважно. Чимин кивнул, слабо улыбаясь, пряча внутреннее облегчение. Он знал, что если скажет правду — Юнги не откажется от концерта. А значит, ему оставалось лишь сыграть свою роль. Концерт. Пусан. Чонгук. Сама мысль о том, что он может увидеть его сегодня, обжигала. Он не был готов. Не был готов снова столкнуться с этим взглядом, который когда-то принадлежал только ему. Не был готов видеть, как сцена снова делает Чонгука недосягаемым, как толпа людей кричит его имя, а он сам он среди них — просто тень из прошлого. — Тогда остаемся дома, — Юнги принял решение быстро, без колебаний. — Раз уж мы не идём, будем лечиться правильно. Чимин закрыл глаза. Да. Они остались. С ним. Только с ним. День прошел в мягкой, тёплой неге. Они заказали еду, смотрели старые фильмы, которые оба знали наизусть, но всё равно пересматривали, цитируя любимые сцены. Юнги раз за разом касался его — то поправлял одеяло, то наклонялся ближе, чтобы прошептать что-то на ухо, то просто смотрел долгим, понимающим взглядом. И в этой простоте Чимин находил спасение. Но с наступлением вечера что-то в нем дрогнуло. Тишина больше не казалась уютной — в ней звучали голоса, которых здесь не должно было быть.***
Звуки города за окном сливались с тем, что он чувствовал внутри: чье-то имя, чья-то музыка, чей-то голос. Голос, который всё ещё звал его сквозь тысячи людей, сквозь свет прожекторов, сквозь песни, которые он когда-то слушал шепотом. Он попытался избавиться от этого ощущения, но что-то внутри сжалось. Юнги почувствовал. — Хотел поговорить? — спросил он тихо, не давя, просто предлагая. Чимин стиснул пальцы на краю пледа, глядя перед собой. — Нет. Давай просто… останемся так. Ещё немного. Юнги не стал настаивать. Он лишь подтянул к себе, позволив Чимину утонуть в этом тепле, будто прячась. Будто убегая от чего-то, что уже невозможно было изменить. Но где-то там, в другой части города, на заполненной сцене, кто-то всё ещё пел. И пусть Чимин закрыл глаза, зная, что сделал свой выбор, голос Чонгука всё равно находил его, пробираясь в самое сердце.***
Прошла неделя. Семь долгих дней, склеенных из привычных дел, пустых разговоров и бега по кругу. Чимин держал себя в руках, словно канатоходец, балансируя на тонкой нити притворного спокойствия. Но сегодня… Сегодня всё было иначе. Тридцать первое августа. Дата, навсегда выбитая в его памяти, будто надпись на старом надгробии. Десять лет. Без него. Без Чонгука. Чимин сказал Юнги, что задержится. Попросил не ждать. Юнги посмотрел на него долго, пристально, будто знал больше, чем должен. Но не стал спрашивать. Только кивнул. В магазине Чимин взял бутылку шампанского. Не то, чтобы он любил этот напиток. Просто им отмечают победы, знаменательные даты, юбилеи. Разве это не юбилей? Десять лет одиночества — разве не повод выпить? Он вышел к берегу, который вот уже десять лет слушал его исповеди. Плед, блокнот, бутылка. Всё опять было на своих местах, как ритуал, который он боялся нарушить. Ветер холодил кожу, вода отражала тусклые огни города. Он отпил прямо из горлышка. Шампанское горчило на языке, но он пил. За них. За тогда. За то, что осталось пылью в углах памяти. Телефон вибрировал. Юнги. Чимин проигнорировал звонки. Смс. Очередная: «Ты где?» Ещё звонок. Ещё. Звук резал сознание, словно лезвие, но Чимин не двигался. Он знал, что Юнги волнуется, но сегодня это не имело значения. Сегодня было важно только прошлое. «Чимин, ответь, мне страшно». Потом ещё одно сообщение. «Какого чёрта, Пак?!» Его пальцы сжались вокруг телефона, но он снова отключил экран. Сердце сдавливало тревогой, но он выталкивал её прочь. Это была его ночь. Его боль. Он смотрел на горизонт и, казалось, впервые за долгое время говорил с ним. С Чонгуком. Без тени злости, без обвинений. Только усталость и прощание. — Я так старался тебя ненавидеть. Но, знаешь, у меня не получилось. Хотел бы я сказать, что давно забыл. Что всё прошло. Но мы оба знали — я не умел отпускать. Шампанское ударило в голову, расшатывая барьеры. Чимин откинулся на плед, глядя в тёмное небо. — Десять лет. Если бы ты был здесь, ты бы сказал, что я дурак. Что всё это неважно. Что нужно жить дальше. И, наверное, ты был прав. Он закрыл глаза. Воспоминания накатывали с болью разорванной струны. Он помнил его голос, смех, руки, что когда-то держали его так крепко, будто могли уберечь от всего мира. Но не уберегли. Телефон снова ожил. Глухой звук вибрации отзывался в груди тяжестью, от которой хотелось выть. Ещё одно сообщение. «Ты мне врал. Всё это время». И ещё одно. «Ты хранил всё, Чимин. Песни. Вырезки. Этот грёбаный дневник. Почему ты мне не сказал?!» Чимин кусал губу, чувствуя металлический привкус крови. Юнги нашёл всё. Страницы, исписанные болью. Десять лет — десять записей, каждая тридцать первого августа. И теперь Юнги звонил не просто потому, что волновался. Он был зол. Он был разбит. Но Чимин не отвечал. Руки дрожали, когда он достал блокнот. Последняя песня. Последняя строка, которой он отдаст остатки былого. «Hate you». Слова рождались на страницах, резкие, горячие, как старые шрамы, что снова начали кровоточить. Он писал, выводил каждую букву так, будто от этого зависела его жизнь. И, может быть, так оно и было. Но строки, что он выплёскивал на бумагу, не были ненавистью. В них была боль. В них была тоска. В них было бесконечное: «если бы». Если бы всё сложилось иначе. Если бы он мог вернуть время назад. Если бы знал, как перестать любить. Ночью, когда бумага была исписана, а шампанское допито, он остался на берегу, чувствуя, как холод проникает под кожу. Он закрыл глаза и шепнул в пустоту: — Прощай, Чонгук. И он хотел верить, что это конец. Но сам себе не верил.
