nothing, except everything.

      По своей сути жизнь значит абсолютное ничего.       То отчаяние, с каким люди цепляются за края острых обрывов, вовсе не жажда жизни. Ведь умирать не страшно: «Худшее — это все иметь и все потерять».       Жизнь по своей сути — пропащий эксперимент, в котором люди вынуждены отчаянно и жадно карабкаться по шатким стенам к белому свету над головами, не имея и малейшего понятия, что их там ждет.       Пожалуй, именно в этом бесконечном стремлении к чему-то большему, люди теряют себя, забывая об истинных целях, что заставили выбрать их некий путь. Отчего-то в каждом сердце зреет надежда на то, что за гранью неизвестного скрывается глубокий смысл, который способен изменить всё.       Но даже если этот смысл так и не будет найден, порой главной целью становиться не утерять свою человечность в его бесконечном поиске.       Жизнь — ничто в красочном фантике, в складках которого остались жалкие крупицы смысла, что хранят в себе разного рода наслаждения. Попробуй откинуть мимолетные чувства, горькие воспоминания, горящие в сердцах мечты и бытовые заботы. Чем теперь кажется жизнь? Кто же ты сам? Однажды такое же ничто.       Отчего люди боятся высоты, будучи не в силах удержать дрожащие конечности?       Человек, словно бы безвозвратно утерявший все свои эмоции, подходит к самому краю, пытаясь отыскать чувства на дне равнодушия, словно в этом скрывается ответ на его внутренние терзания.       Может быть, это желание столкнуться с бездной — не просто стремление к саморазрушению, а попытка почувствовать что-то реальное; ощутить пульс жизни, который затих в несправедливости и жестокости окружающего его мира.       Возможно, «Чувствовать» перед лицом страха означает борьбу против себя же самого: страх — не в том, чтобы рискнуть упав. В том, чтобы противостоять бездне внутри самого себя, выглядящей куда более глубокой, запутанной, нежели реальная высота, подгибающая конечности. Человеческая пропасть звучит куда живее, нежели метры под ногами.       Каждый шаг к краю — это вызов самому себе, попытка разбудить запрятанные чувства. И каждый взгляд вниз позволяет напомнить о хрупкости человеческого существования.       Пожалуй, некоторые люди доходят до края не за тем, чтобы покончить с собой, а лишь, чтобы добраться до того, что вновь позволит почувствовать тело и душу хоть на долю лживой секунды живее.

***

      Для Натаниэля должно быть жизнью казались те заветные удовольствия, когда ему вручалась клюшка в совсем еще детские ладони, окаймленные синими, — как его невинные глаза — гематомами, и он мог заслужить редкие улыбки матери на трибунах.       Для Стефана, Алекса, Криса жизнь была поиском удачной попытки увернуться от смерти. Вечным бегством от черной мантии с косой, неизменно гнавшейся за их скверным прошлым, низменным настоящим и иллюзорным будущим. Жизнь означала очередное имя в документах, годы пряток, месяцы бегства, дни страхов и боли, минуты сожалений, необдуманные секунды отчаяния. Жизнь казалась вечным поиском той самой жизни.       Жизнь — эксперимент хотя бы потому, что порой ровесники бесчестно попадались беглецу на глаза, держась за — наверняка теплые и мягкие — ладони родителей с подлыми улыбками на лицах, когда маленький скиталец цеплялся ладонями в ободранных рукавах за края сумки, лживо казавшейся главной ценностью. Ничем, которое Мэри приучила защищать как все возможное.       Чем же стала жизнь для Нила?       Жизнь для Нила, — это Дом.       Когда нет 22 имен, а лишь одно единственное, которое отчего-то порой так хочется услышать без причины, срывающимся с выученных губ.       Неважно, с толикой нежности, утренней хрипотцой, вожделением, уставшим вымученным вздохом, со строгостью; главное, — всегда доподлинное, настоящее, живое, всегда о нем. О Ниле. Будучи исключительным, уникальным для него.       Дом, где еще миллионы Нилов — ничто, но именно он — Нил Абрам Джостен — отныне все.       Дом, где Нил Абрам Джостен чувствует себя...       Нужным, когда Эндрю позволяет себе нежно, почти невесомо, ласкать костяшки его теплых ладоней, отвлекая от тревожного вихря мыслей в вечно беспокойной медной макушке, осторожными касаниями отслеживая шершавые шрамы и мозоли. В моменты, когда застенчивая улыбка дергает уголки губ Нила, и тот ерзает на месте, чувствуя как пальцы Эндрю обводят контуры его рук, двигаясь вверх и вниз с медленной, намеренной осторожностью, от которой у него пробегают мурашки по спине. Когда Джостен в ответ бережно следует по пути царапин и ушибов на мраморных кистях, прежде чем Миньярд сплетет их ладони в крепкий замочек, не отрывая помутненного взгляда от теплого взора напротив.       Благодарным, когда Эндрю опускает одну руку с руля на подлокотник, чувствуя его нервное дыхание рядом с собой. С аккуратностью он прослеживает тонкие узоры на шрамах, побуждая его сосредоточиться на заботливых прикосновениях и извилистой дороге впереди. Когда шум ветра проносится мимо, холодный и заземляющий, бьет по ушам, сливаясь с ритмичным гулом двигателя, в то время как ночное небо раскрывается в глубоких океанских оттенках, словно отражая мечтательную синеву взгляда Нила, нелепо моргающего быстро проносящимся дорожным знакам на пути.       Порой, обернувшись на водительское сидение, он ожидает увидеть огненные языки пламени, мрачные остатки сожженной ткани, густой дым и черный пепел. Но находит только сильные плечи Эндрю, ладонь крепко сжимающую руль, пока тот отдается туманным дорогам и каскаду бескрайних мыслей, отбрасывая все прошлое, словно забытый багаж.       Когда свернувшись на пассажирском сиденье, Нил настраивает свое внимание на спокойствие легких прядей, отливающих прозрачностью в ночи и танцующих на ветру. Тем временем Эндрю выглядит прежне непоколебимым; его левая рука покоится на руле, пока глаза впитывают необъятность снаружи, тихо наблюдая за облачным небом. И он украдкой бросает мимолетные взгляды на Нила, что пристально смотрит на контуры его профиля, затерянного в тенях сумерек с выражением, которое трогает что-то глубоко внутри — вызывает искреннюю благодарность, доверие.       Когда они останавливаются на пустой поляне, на мгновение окутанные глубокой ночной тишиной, их взгляды погружены друг в друга. Тогда — «Да или нет?» — выучено шепчет Эндрю, протягивая руку совсем осторожно, чтобы не разбить хрупкую близость, окружающую их. И — «Да», — как всегда, по-родному мягко, но уверенно отвечает Нил.       Они заново исследуют прикосновения друг друга, переплетая пальцы, касаясь учащенного пульса — их сердцебиение всегда красноречивее всяких слов. Когда дыхание сбивается в жадном поцелуе, а собственные отражения в расширенных зрачках отдаются жаром, Эндрю открывает дверь, выходя в просторную ночь, чтобы зажечь две сигареты.       Влюбленным, когда прохладные кончики пальцев Эндрю нежно касаются его порозовевших ушей, баюкая щеку теплом, которое приятно успокаивает и пленяет. Когда Нил зачарованно моргает и утыкается носом ближе, прижимаясь к теплой ладони, отдаваясь успокаивающему присутствию, чтобы вскоре заснуть с янтарными отблесками в памяти, ведь теперь он может ощущать лишь мягкость подушки под головой, не врезаясь в острые грани пистолета. Он больше не слышит своего учащенного сердцебиения, что однажды разучилось находиться в покое, вечно скитаясь от погони.       И Нил теперь не чувствует желания кусать губы до крови или зажмуривать глаза до белых снежинок в темноте. Он окутан безопасностью, охвачен спокойствием, которое пленит его остаться, отпустить контроль. И рядом с ним лежит Эндрю, чье ровное, мирное дыхание и расслабленная поза воплощают все, что дорого сердцу.       Он не боится почувствовать дрожащую спину матери собственным избитым позвоночником, спокойно отдаваясь комфортной тишине, ведь он знает, что Эндрю рядом тихо наблюдает за медленно поднимающейся и опускающейся грудью, отсчитывая секунды.       И незнакомое тепло загорается внутри Нила, пока приятные ощущения словно кружатся в его груди, не находя себе места, но наполняя воздух электрическим напряжением, которое связывает их чувства вместе. Никакие ужасы прошлого не смогут потревожить его сейчас, когда хочется лишь нежно коснуться губами холодного лба Эндрю, бесконечно желать спокойного сна, — всегда только доброй ночи. Согревать озябшие от ночной прохлады мраморные плечи и неизменно оберегать сновидения от кошмаров.       Любимым, когда он пропускает пальцы сквозь мягкие пряди волос Эндрю, оставляя нежные поцелуи, от которых по его коже танцуют нетерпеливые мурашки предвкушения. И каждое нежное прикосновение растворяет тревожные мысли, сменяясь успокаивающим спокойствием, которое окутывает их обоих.       Когда Джостен игриво сжимает светлые пряди, вдыхая знакомый аромат, который ощущается как дом, пытаясь синхронизировать свое дыхание с дыханием Эндрю, плененный трепетом его дрожащих ресниц и нежным изгибом слегка приоткрытых губ, что заставляют забывать о счете времени и существующей реальности. Когда их мир разворачивается в глубине зрачков и пылающих румянцем кончиках ушей друг друга, достигая кульминации в нежных поцелуях у арки купидона. В легком шепоте у нежной уязвимой шеи, пока действительность за пределами — бессмыслица.       И в этой тишине хаос внешнего мира становится несущественным и каждое биение сердца резонирует с глубоким смыслом. Тогда Нил расшифровывает созвездия во взгляде Эндрю, читая истину в их общих прикосновениях. Он очарованно горит в чертогах разума, сдаваясь на поражение поднебесной, когда другой вовсе не находит ничего ценнее вселенной перед его взором, что глупо-глупо восходит на глазах как полумесяц в ясной ночи, как самая нужная не то звезда, не то целая галактика, трудно сотканная в поясе ледяных астероидов. И они сливаются в единую плеяду, сплетенную доверием и теплотой, открывая хрупкие границы и слабости, чтобы обернуть их чистосердечием. И их жизнь становится выносимой.       Значимым, когда он греет свои замерзшие от мороза ладони в едином дыхании с Эндрю, возвращая осязаемость в родных касаниях друг друга. Когда они жмутся поближе, не желая покидать привычное место на крыше, дабы не упустить очередной заход солнца, со временем ставший общим символом, — чем-то важным для каждого, не нуждающимся в каком-либо обозначении.       Теперь это их закаты пережитого и их рассветы чувств. Это отражение уходящих лучей в любимых глазах и блеск надежды в полу сумерках. Это обжигающие солнечные касания на лунной коже и звездные россыпи веснушек вперемежку со шрамами. Это умиротворенные минуты до поздней ночи и спокойная тишина до раннего утра. Это только лишь их секунды, когда мир вокруг замирает и не имеет значения.       Там, где начинается их новый шанс и заканчивается боль. Из общих закатов в единые рассветы — вместе.

***

      Жизнь часто может ощущаться как горькая пустота, удручающий эксперимент в тщетности. Тем не менее, к счастью или сожалению, люди обладают замечательной способностью преобразовывать моменты бессмысленного ожидания неизбежного во что-то глубоко значимое — будь то годы, отмеченные страданиями и ужасом, неустанной борьбой, проблеском надежды, бессмысленным выживанием или даже теплом искренности и радости.       Сама по себе жизнь, лишенная человеческого вмешательства, обделена смыслом и оттого ей нет рационального объяснения. Однако, пока мы продолжаем циклический процесс существования, возможно, мы можем наполнить обыденные секунды нашей повседневной серости оттенками значимости:       Эндрю был по-настоящему глубоко разбит, чтобы честным ответом на вопрос о его желаниях было — ничего, в то время как Нил был настоящим его отражением — ничто. Вместе они нашли утешение в общем отсутствии, превратив свое небытие в хрупкую паутину, сотканную из взаимного понимания и особой связи.       Казалось бы, обыденное слово «жизнь» превращается во что-то глубокое, когда раскрывается его суть — смысл, который находит отклик в нежном прикосновении заживших шрамов к залеченным запястьям, в струйках сигаретного дыма, танцующих на фоне закатного неба, и в стремительном росте процента ненависти, неизменно означавшего искренние чувства.       Нил и Эндрю не стали ответами на вопросы друг друга, но теперь были готовы отыскать их рука об руку — шрам к шраму — вместе.       Бывает, что даже в тени утрат можно отыскать свет надежды.       Бывает, что в прощении кроется настоящая сила.       Бывает, уязвимость ведет к пониманию.       Бывает, ничто внезапно становится всем.