Смерти на свете нет

«Умеющий шагать не оставляет следов»

© Лао-Цзы «Дао дэ цзин» / «Книга о пути и добродетели»

Меч идёт дрожью и ускользает из-под ног. Духовное оружие кубарём летит вниз вместе со своим владельцем. Юноша собирает собой несколько веток и прокатывается по земле. Движение останавливают стоптанные ступени обветшалого храма, в которые прилетела истерзанная спина. С губ рвётся надрывный, сиплый стон. Тело немеет от шока, порождённого болью вновь открывшихся ран. Но это - ничто, по сравнению с болью кровоточащего сердца. Нечёткий взор ловит название храма. Но сил прочесть и понять, какому Божеству здесь поклоняются нет. Ему все равно ничего уже не поможет. Подняться получается не с первой десятки попыток. Рука, со стертыми в мясо пальцами, цепляется за шершавые, влажноватые стены. Ноги передвигаются вперёд только неиссякаемым усилием воли. И надеждой. Надеждой, что вопреки здравому смыслу, горит в груди, циркулирует вместе с кровью по измученному организму. Храм большой, хоть и древний. Внутри царит одиночество. Алтарь пуст. Лик божества скрывается под сводами, но взгляд золотых глаз так и не поднимается к нему. Ванцзы знает, что ему будет мерещатся другое. Совсем другое лицо. Он опускается на колени. Складывает руки в молитве и склоняется, касаясь лбом пыльного каменного пола. Лента пачкается. Ткань ханьфу обтягивает спину, пропитывается кровью и приносит невообразимые муки. Но нет муки сильнее, чем он уже перенёс. И дело совсем не в испоротой до обнажившихся ребер спине. Юноша выпрямляется и склоняется снова, продолжает молить неизвестного Бога. Сейчас он больше похож на нищего попрошайку, чем на наследника великого ордена. Одежда изорвана ветками, вымарана в грязи и крови. Ему нечего дать в дар. Нет палочек с благовониями, чтобы молитва его была услышана. Даже серебра, что постоянно лежало в мешочке цянькунь нет. Он бежал из дома в спешке, едва стало хватать сил оставаться в сознании и стоять на мече. Искалеченная спина упорно гнётся в трех поклонах. Пока силы не иссякают совсем, заставляя опереться на руки, чтобы не упасть навзничь. Сознание грозит погаснуть, но шёпот молитвы-мольбы продолжает бессвязно и едва слышно звучать в старых стенах. Только бы тот, ради кого бьется сердце, оказался жив. Только бы удалось его найти, спрятать, защитить, уберечь. Только бы дитя, ставшее для него родным, не осиротело второй раз. Только бы хватило сил не шагнуть за грань вслед за ним. Бичень, что остался валяться на пороге, подчиняется слабому зову и влетает в ладонь. Одно движение и на алтарь падает то единственное, что он сейчас в состоянии отдать. Чёрный шёлк волос разливается по камню маленьким морем. Лента с вышитыми на ней облаками среди этой тьмы выделяется пятном. Не белым, как когда-то, но ярким. Таким же ярким, как улыбка на искусанных губах. Как свет Луны и звёзд в чужих-родных глазах. В памяти всплывает голос. Мягкий, но глубокий и бархатистый. Смех, так похожий на другой, до боли близкий, но скрытый памятью. Сердце сбивается с ритма. Виски и спину простреливает болью. Но душа болит сильнее. Отчаяние влагой подступает к глазам, готовое пролиться потоками слез по впалым щекам. -Этот Бог не любит когда ему преклоняют колени. Звук чужого голоса эхом разносится по древнему храму. На оборот головы тратятся, казалось, последние силы. Из тени выходит молодой мужчина, облачённый в одежды, цвета крови. Он совсем не обращает внимания на юношу, что с трудом поднимается с колен и склоняет голову в покаянном приветствии. - Прошу прощения, я не хотел оскорбить вашего Бога. - Он не из обидчивых. - отвечает другой голос. Молодой даос в белых одеждах подходит к мужчине в красном, что возжигает благовония, складывая ладони в молитве. - Твои рану нужно обработать, иначе они загноятся. Взор чужой печален и обеспокоен. Юноша качает головой. Раны собственного тела мало его волнуют. Он склоняет голову перед алтарем, продолжая беззвучно шептать слепую надежду своего сердца. Но погрузиться во тьму мыслей снова ему не дают. - Ты преподнёс на алтарь необычное подношение. - Чужие бледные пальцы странно знакомым касанием проскальзывают по отсечённым прядям. Чуть наматывают локон на палец. Двое переглядываются. А потом взгляд единственного ало-карего глаза устремляется к его, выблекшим, некогда золотым очам. - Скажи, о ком скорбит твоё сердце? У Ванцзы вдох стопорится в глотке. Чем дольше он смотрит на людей напротив, тем быстрее в его памяти проносятся воспоминания из детства. Голоса. Смех. Прикосновения. Далёкие и близкие одновременно. Эти мужчины будоражит его память. Что-то на дне глаз даоса глаз, так похожих на те, что он видел в собственном отражении заставляет сердце, покалеченное потерей, существующее вопреки, сбиваться с ритма. Перед взором проносится картина. С самого раннего детства он, казалось, был один. Брат был старше на четыре года и имел более открытый характер. В ордене у того были друзья и союзники. Пусть они с сюнчжаном и были близки, разница в возрасте и характерах давала о себе знать. Будучи нелюдимым и молчаливым по своей природе, Ванцзы не нашёл поддержки среди ровесников. Потеря матери, затворничество отца и строгость скупого на похвалу и ласку дяди, не оставили ему выбора. Он должен был быть одинок. Но не был. Он помнил нежный голос, что пел колыбельные. Поглаживания по волосам и складке между бровей, что отгоняли кошмары. Помнил перезвон колокольчиков и свет серебряных бабочек, что часто его окружали. Как раньше так и впредь. Он помнил, как матушка впервые не открыла дверь. Тогда, простояв на коленях у порога до самой ночи, продрогший насмерть, он упал, пылая в лихорадке. Но даже сквозь опутанное жаром сознание, помнил трепетное прикосновение рук, что подняли его. Принесли в Цзиньши, обтерли и переодели. Помнил поцелуй в макушку и аромат вишни, персика и мэйхуа. Помнил, как цеплялся маленькими ручонками за белые одежды, как уткнулся горящим лбом в холодную ключицу. Поправившись, он осмелился поблагодарить дядю и спросить, как называлась та колыбельная, что он пел. Учитель Лань был очень удивлён. Сказал, что все то в болезни приснилось Ванцзы. И велел скрепить своё сердце и не мечтать о всяком. Он часто говорил, что излишняя нежность развращает мужское сердце. Ванцзы правда думал, что ему все привиделось. От жара, от отчаяния. От одиночества. Но после - такое повторилось. И воспоминаний была масса. Он помнил, как в детстве сбегал на дальнюю часть гор у источника и скрывался там, практикуясь в игре на гуцине и глотая слёзы обиды. Приезжие ученики в лицо и за глаза не редко дразнили его. Назвали снобом, задавакой, подхалимом и многими другими словами, что кисло-горьким осадком оседали в душе дитя. Разве он виноват в том, что учился чуть лучше? Разве учитель относится к нему снисходительно из-за того, что он наследник клана? Разве его вина, что в родном ордене от него шарахаются, а приглашение ученики, видя это, поступают так же, убивая все стремление ребёнка к дружбе? Нет. Но обида несправедливости жгла детское сердце хуже калёного железа. Пальчики дрожали, сбиваясь с нот. Пару раз он не выдерживал. Свивался в клубок, позволяя алмазным слезинкам бежать по щекам, унося с собой прочь обиды. Когда силы иссякали и он, утомленный, проваливался в лёгкую дрему, то чувствовал, как крепко плечи укрывали чужие объятия. Слышал слова утешения, сказанные с любовью и непоколебимой верой в него. А просыпался закутанный в тёплое, мягкое одеяло, искусно вышитое бабочками. Это одеяльце до сих пор хранилось у него. Спрятанное, но лелеемое. Когда тоска душила слишком сильно, Ванцзы позволял себе слабость. Доставал одеяльце, рассматривал его. Очерчивал кончиками пальцев искусный серебряный узор. Нежно-нежно, будто боялся спугнуть бабочку, что случайно влетела в цзинши. В двенадцать он прошёл все обряды очищения и защиты. Наложил на свои комнаты бесчисленное количество охранных заклинаний. Спал настолько чутко, что просыпался от взмаха крыла птицы, вспорхнувшей с ветки за окном. А по утру все равно находил на постели букетик подснежников и тарелку с засахаренным боярышником. Его любимой сладостью, которой удавалось полакомится очень нечасто. В глубине души Ванцзы признавался самому себе, что так, как эти неуловимые призраки, о нем не заботился даже брат. После войны его мучили кошмары. Но и они проходили быстро, будто смываемые чужой рукой. После кошмаров на его постели всегда оставался аромат мяты. Он успокаивал. Заставлял терять благопристойную позу для сна и зарываться носом в простыни, дабы вдохнуть этот аромат глубже. Почувствовать, что он не одинок. С тех самых пор он всегда носит с собой пару иссушенных веточек мяты. И сейчас, глядя на незнакомцев, он ощущает этот до боли знакомый аромат. Хриплый ответ рвётся с губ сам собой, почти против воли. - О человеке, которого я люблю. Он погиб. Мне не удалось спасти его. Взгляд напротив теряет чёткость. Там, на дне зрачка плещется вина и боль. Незнакомец переводит взор на лик своего спутника. Плечи человека в красном сутулятся, будто на них разом навалилась тяжесть. Сталь осанки теряется. Он выглядит так, будто понимает. Будто сам носит на душе рану, которая не заживёт. Может, перестанет кровоточить каждое мгновение, но не затянется никогда. Второй мужчина отвечает на этот полный отчаяния взгляд легкой улыбкой. Миг и они снова смотрят не юношу. Ванцзы поддаётся вперёд, не замечая чужих переплетенных рук . С его губ почти срывается отчаянный вопрос. Вопрос, который он задавал себе ни раз. Как жить дальше? Без него… Но ответ звучит раньше. - Найди, ради кого ты сможешь жить. И живи ради него. Слова человека в красном звучат непреклонной истиной. «А-Юань» - приходит мысль и перед глазами встаёт худая мордашка, испачканная в грязи. Ведь нужно посадить ребёнка в грядку, чтобы вырастить ему друзей. Он так говорил. Он так учил. Кажется ребра ломаются под давлением боли. Ванцзы складывает руки и кланяется. А затем уходит, тяжело опираясь на меч. Обрезанные волосы хлестко бьют по щекам, когда он резко оборачивается на прилетевшие в спину, словно град стрел, слова. -Живи и жди его возвращения. Ведь смерти на свете нет. Из едва вздымающейся груди из последних сил вылетает не верящее -Это вы… Слова колыбельной звучат в памяти переливом двух голосов. Ноги подкашиваются, но две пары сильных рук ловят его, осторожно опуская на каменный пол. Он помнит их! Помнит прикосновениях, такие же, как сейчас, от которых боль в израненном теле постепенно исчезает. Помнит глаза, такие же, как у него, золотые. Глубокие. Глаза, что смотрят сейчас на него с любовью, что разделяют его боль. Забирают часть ее на себя, отпечатывая на сердце. Сейчас они похожи даже сильнее. Они оба хранят боль потери на позолоте радужки. Помнит чёрный шёлк непослушных волос, от которых он унаследовал лишь оттенок. Он помнит. Помнит не то людей, не то призраков, что были с ним с самого рождения. Помнит свою семью. И сейчас, сидя в тепле объятий на холодных камнях старого храма, втискиваясь лбом в два крепких плеча, хватаясь руками за складки бело-алых одежд, он позволяет себе не держать слез. - Наше бедное дитя,- едва различимо слышится голос сквозь пелену рыданий, пока рука с тонкими холодными пальцами скользит по его голове, в ласковом, успокаивающем жесте перебирая удлиняющиеся пряди. Пока мягкие, чуть иссушенные губы касаются виска невесомым поцелуем. Пока он, как в детстве, не забывается сном, обессилив, окутанный ароматом мяты, вишни и мэйхуа.

***

Двое людей сидят на пороге обветшалого храма. На стертой табличке нельзя прочитать имя божества, которому здесь поклонялись. Но ещё можно различить название. Храм водных каштанов изменился за две трети тысячелетия. Се Лянь прижимается к груди своего супруга, сложив голову на его плечо. Тот осторожно поддерживает обманчиво тонкий стан божества войны. Двое бессмертных не сводят глаз со своего смертного, израненного телом, сердцем и душой ребёнка. Он спит на их коленях, как когда-то в детстве. Бледность его лица контрастирует с краснотой одежд, в которые он укутан. Хмурая складка меж бровей разглаживается под прикосновениями пальцев. Чернота под веками вместе с дурными снами сдувается крыльями серебряных бабочек. Пока два тихих голоса поют колыбельную для своего дитя. «Если нас разведёт судьба И найти ты не сможешь след, Взгляни на небо, смотри туда И знай, что разлуки нет. Ведь на небе горит звезда Указывая пути. И глядя с тобой на одну звезду Мы сможем друг друга найти. А если она обожжет глаза, Скатится, оставив след, Значит друг друга мы обрели Ведь смерти на свете нет. И в объятиях наших рук Ты вновь обретёшь покой. Засыпай и не будет вовек разлук Не тревожься прекрасный мой.»