Некоторые ограничения

Се Лянь уставился на демонов, которые сплелись языками. Зрелище было мерзковатое: слюни, языки эти цвета протухшего мяса, звуки. В Призрачном городе и не такое можно было увидеть, но от этого гэгэ почему-то не мог отвести глаз. — Ты чего? — удивился Хуа Чен. Шататься по Призрачному Городу в личине Саньланя ему нравилось. А вместе с Се Лянем — нравилось особенно. Се Лянь наконец отвел взгляд и вытер губы тыльной стороной ладони, словно стараясь скинуть морок. Но те демоны никаких чар однозначно не наводили — Хуа Чену ли было не знать. — Воздержание… накладывает некоторые ограничения. А, ну да. Хуа Чен как-то и забыл о всех ограничениях, что наследный принц соблюдает. — А почему бы гэгэ не… разгрузить себя? Се Лянь поднял глаза и аккуратно ответил: — Суть воздержания, знаешь ли, именно в том и состоит, чтобы себя не разгружать. — Так можно и с ума сойти. Они помолчали пару секунд, но тема Хуа Чена уже зацепила. — Знаешь, это всего лишь тело, — он провел рукой по своей груди, — и достаточно естественно, что оно даже после смерти просит внимания. — Демоны занимаются и таким? — О, чем мы только не занимаемся. Гэгэ рассмеялся: эта беззубая шутка его всё же повеселила. И потом добавил: — А ты? Твоё тело… ? Се Лянь не договорил, но суть, в общем, была ясна. Вероятно, ему было любопытно. — Думаю, что если я хочу быть хозяином телу, то должен быть внимательным к его нуждам. — Это хороший подход, — согласился Се Лянь. Они немного продвинулись в обсуждении своих тел — это было приятно. Ещё одна монетка в копилку доверия. — А что ты делаешь? — Могу показать, — Хуа Чену стоило некоторых усилий, чтобы его голос прозвучал беззаботно. Конечно, плотские удовольствия — не единственное, чего он хотел с Се Лянем. Но он хотел всего принца: его душу, его время, его внимание и, в конечном итоге, его тело. И чувственные проявления туда вписывались тоже. То ли тон, то ли общая атмосфера сработали — Се Лянь заинтересовался. А может быть, он просто достиг своего предела в воздержании. — Если не затруднит. Когда они зашли в покои, то Се Лянь молчал как и по пути к ним. Может, пытался понять, разумно ли то, что они хотели сделать. Хуа Чен решил разрядить обстановку: — Как долго ты?... Се Лянь только отрицательно покачал головой, показывая, что не ответит. — Понятно, все 800 лет, — сам додумал Хуа Чен. Было достаточно очевидно. Се Лянь не отреагировал на эти слова никак. С языка рвались глупости, но Хуа Чен всё ещё был хозяином своему телу и своему языку. — Мы можем не трогать друг друга, — предложил. — Лучше так, — тихо ответил Се Лянь. Звучало, как будто иначе он может потерять контроль. Се Лянь был красив без верхних одежд: ни бинты, закрывающие проклятую кангу, ни россыпь маленьких шрамов и пара родинок на груди — ничто не портило божество. Внутри Хуа Чена что-то дернулось, как бы копошась в кишках. Хотелось вдавить в себя принца, поглотить его без остатка, и, одновременно, не нарушать ни единой границы, что были установлены. А ещё хотелось впечатлить его — то ли размерами, то ли уверенностью, но почему-то было четкое ощущение, что Се Ляню это всё без нужды. Ему не нужны завоеватели, не нужны воины. Во всяком случае, на этом поле. Хуа Чен прикасался к себе привычно, он давно знал, что и как ему нужно. Се Лянь смотрел во все глаза, что льстило, заставляло уже сейчас чувствовать себя довольным. Желание просто разрядиться странным образом отошло куда-то на задний план. Когда Се Лянь прикоснулся, наконец, к себе — он как будто терпел, надеясь не сделать этого — дыхание Хуа Чену сперло. Больше всего он желал это божество, но был готов отказаться от своих желаний тут же, если божество скажет это сделать. Ци Жун называл его цепным псом? Он, Хуа Чен, куда хуже, если дело касается наследного принца. Он не сделает ни единого движения навстречу, даже если сойдет с ума. По одному слову остановится, чтобы до этого не делал. Но именно Се Лянь сделал это первое движение — положил руку на Хуа Чена, останавливая его ладонь. Потом как на пробу провел сам; было похоже на рай и на ад одновременно. Как пытка, только совсем не больно, как падение с высоты, только не страшно. Хуа Чену хотелось умолять — прикоснись губами, прикоснись руками, трогай меня всего. И Се Лянь как понял его: прижался всем телом, упираясь своим естеством ему в живот. Держать свой язык за зубами стало невозможно. — Я не оскверню тебя, если тоже коснусь? Это был очень тихий и неуверенный вопрос, потому что Хуа Чен не знал, имеет ли он право его задавать. Се Лянь покачал головой. — Будто ты можешь осквернить меня сильнее. Хотелось взять эти слова и запихать в глотки небожителям — каждому из них. А после убить их всех, чтобы остался только Се Лянь. Хотелось не трогать никого, чтобы не потерять такое нужное, единственное нужное доверие. Касаться наследного принца Сяньлэ было как касаться чистого восторга, целовать его — как целовать звездное небо или Луну. Видимо, всё это читалось легко, что Се Лянь, отстранившись, сказал: — Не делай такое лицо, словно это честь для тебя. Всё ровно наоборот. Голос у него обрел уверенность, а всё смущение ушло. Хуа Чен кивнул. Тоже самое чувство, что раньше подсказало не играть в завоевателя, теперь говорило, что и отлетать от восхищения не стоит. В конце концов, это можно сделать потом, когда он всё обдумает в одиночестве. Он закинул ногу на Се Ляня, чтобы ощущать как можно больше чужого тела. Обхватил их рукой и провел немного грубо, но Се Лянь толкнулся в ладонь, ещё ближе к нему. Хуа Чен тоже обрел некую уверенность в том, что делает. Двигал рукой всё быстрее, чувствуя как дыхание Се Ляня становится всё более неровным, как он судорожно подается бедрами вперед всё с большей амплитудой, как подрагивает в его руках. — Саньлан, я сейчас… — но тут договаривать нужды тоже не было. Се Лянь замер, попадая за грань, дернулся всем телом. Для Хуа Чена это было лучше собственного оргазма. Свое удовольствие и тело ощущалось как ненужное и вторичное, потому что самый большой приз уже был получен. Когда Се Лянь опустился к его бедрам, Хуа Чен замер. Он не мог поверить, но Се Лянь вобрал всю длину в рот. Сдерживаться стало невозможно, и Хуа Чен толкнулся с резким вздохом. В горле стояли звуки от стонов до едва слышных ругательств. Се Лянь погладил его по бедру, как бы говоря, что всё в порядке, теперь всё можно. Хуа Чену уже не требовалось много: несколько судорожных толчков и пальцы на ногах предупреждающе поджались. Он ещё был хозяином своего тела, но ещё чуть-чуть — и уже не будет. — Вытащи, — больше было похоже на скулеж, но вместо этого Се Лянь лишь плотнее прижал его к себе. Удовольствие было протяжным, длящимся дольше обычного. А ещё тягучим и податливым как плавленый сахар. Никакие плотские утехи в прошлом Хуа Чена не могли соперничать с этим. Он притянул гэгэ к себе на кровать, они легли рядом, соприкасаясь плечами. Мысли Хуа Чена напоминали перепуганных полёвок: скакали с одной на другую, перебивая друг друга. Так много хотелось сказать, так мало можно сказать, не боясь оттолкнуть Се Ляня. Тот пока не спешил одеваться. Наконец Хуа Чен собрался: — Никогда бы не подумал, что гэгэ так искусен. Се Лянь улыбнулся, ложась боком, подпирая голову рукой. — Никогда бы не подумал, что повелитель Призрачного города может не сдержать голоса. Хотелось научиться смущаться. И ещё немного побыть так рядом.