Нет места.

Он заперся в комнате на том же этаже, где в последний раз ему было спокойнее всего. Квартира была заброшенной, осталась ей после того, как жившая в ней семья всё-таки опустили руки и решили бежать, а куда — не ясно. Харрис Брекен многого не понимал. Он не понимал, зачем приехал в Харран, а точнее — какого хрена его занесло туда именно в разгар всего этого… Не понимал, почему всеми любимый Господь позволил подобной адской эпидемии случиться. Почему обрекал на вечные муки маленьких детей, их отчаявшихся, рыдающих бесшумно от бессилия матерей. Не понимал, почему Кайл Крейн носится с ним, как чёрт знает кто — словно в этом есть какой-то смысл. Брекен, преодолевая головную боль, поднимает голову и трясёт фонарик, растряхивая в нём батарейки. Тот несколько раз жалостливо мигает, но затем срабатывает: на стене напротив, на месте содранных обоев, дети нарисовали несколько забавных набросков мелками. Их тоже нашёл Крейн. Иногда Брекену казалось, что он был послан кем-то свыше, но после потери команды… Вере нет места. Её не затесать между последней каплей воли к жизни или не впихнуть в отчаянные попытки поверить снова — там нет места. Нет места и для любви. Её Харрис и без того активно заминал, затыкал поглубже в глотку вместе с остатками более-менее «живого» алкоголя. Её же, привязанность, другую сторону любви, он таскал с собой, тяжёлой ношей, вопросами: «Крейн связывался?» «Крейн, ты на связи?» «Крейн, ты в порядке? Третьи сутки не выходишь на связь. У тебя всё ОК?» «Да, Брекен, он появлялся на минуту! Он в какой-то заднице сраного Харрана ищет какому-то психу фильм „Чарли“!» У Крейна словно всегда есть силы. Всегда есть непоколебимая сила духа, какая-то неуязвимая часть его живёт двойной жизнью. Такой, о которой Брекен, мать его так, мог лишь мечтать. Он ему завидовал? Да, быть может. Может и завидовал, увидев его, такого чётко сложенного и готового разнести всё вокруг ради людей. Зашедшего в комнату и без колебаний согласившегося помогать. Брекен помнит, как дёрнулось в груди. Дёрнулось так, что он подумал, будто это какой-то приступ. Но нет — он выжил. Просидел минут двадцать на крыше, наблюдая за тем, как Кайл бегает по ближайшим постройкам. А потом поймал себя на том, что горько улыбается. Улыбается и вытягивает руку, так, будто может дотянуться до тени Крейна, пляшущей в потёмках вечернего Харрана. В тот момент Харрис Брекен вдруг понял, что… Крейн ему нравится. Нравится, чёрт возьми. Он зашёл в его комнату как раз перед тем, как закрыться в этой — пустой квартирке. Ключ лежал в кармане, плотно заткнутый, а ладонь касалась сквозь ткань, прощупывая прохладную сталь. — Крейна нет? — глухо спросил Харрис тогда, а один из выживших медленно покачал головой. — Нет. Его уже сутки нет, и связи с ним тоже. На незаправленной кровати лежала одежда, пропитанная кровью. Не кровью зомби — Брекен это сразу понял. Его прожгло такой волной гнева, что… — Почему он не зашёл? — спросил Харрис у сидящего на соседней койке парня. — Я с ним не общаюсь. — понуро ответил тот. На этом их диалог закончился. А теперь, запершись в тёмной и пустой квартире, в полном одиночестве, Харрис смотрел в стену. На ней разноцветные силуэты выживших переплетаются с огромными, немыслимыми животными, нарисованными детьми. Но почему-то это заставляет его выдохнуть, рвано и болезненно. Кто-то смеётся, когда видит такое. Детишки старались. И это ведь хорошо — у них-то всё честно? А у Брекена… нет места. Он обнимает себя за плечи и смотрит на валяющийся перед ногами пистолет. Он не уверен в том, что достоин пули, но и не может сопротивляться — вдруг станет легче? Хотя бы ему. Хотя бы на мгновение перед концом. Сначала в дверь стучат. Брекен отмалчивается. Никто не знает, что он здесь. И никто не в курсе, что вообще куда-то делся. Он хватает ртом воздух, когда слышит знакомые быстрые шаги. Они возвращаются спустя несколько минут. — Открывай или я всё равно войду. — звучит грубо, почти угрозой. Брекен всё ещё молчит. Нет места, разве не понятно? В этой чёртовой комнатушке, в этом грязном коридоре в ебаной душе — нет там места! — Открывай, блять! — Да заходи, мать твою! — Брекен подскакивает и берёт пистолет, сжимает его рукой. Он уже привык к оружию. Оно в какой-то момент стало продолжением тела. Продолжением его отчаяния, боли и трещащей от гнева личности. Крейну требуется меньше минуты, чтобы взломать замок. Он щёлкает так громко, словно внутри что-то взрывается от напряжения. Или это внутри Брекена? Он опустошенно опускает ствол, не желая наводить его на лицо Кайла. Тот моментально пускает обе руки по волосам, тяжело вздыхает и медленно подходит. — Ты решил идти последним путём? Самым гнусным? — Нихера я не решил. — шипит Харрис, швыряя пистолет в соседнюю комнату. Он ударяется о дверной проём и улетает куда-то слишком далеко. Крейн шагает снова, хватая Брекена за воротник чёрной футболки, тащит на себя, собирается с силой и заводит руку над его лицом. На лице главаря лишь мягкая улыбка. Он чертовски рад его видеть. От Кайла пахнет бензином и харранской пылью, а ещё — водой из залива. Только сейчас он осознаёт, что с шеи Крейна стекает вода, каплями, и хочет… Хочет тронуть пальцами. Смазать капли, обнять, прижаться, порычать ему в шею, выпустить всю тревогу и апатию, скопившуюся таким комком, что девать больше некуда. Но нет места. В нём ведь… нет места для чувств. Крейн бьёт. В лицо. Он делает это резко, следом взвыв от боли в руке и дёрнувшись назад. Он бьёт ещё раз, но теперь в стену. — Нахера ты так со мной, твою мать? Тебе мало этого пиздеца вокруг? Мало? — теперь он обеими руками толкает Брекена в грудь, а тот закрывает глаза и тяжело дышит, принимая упрёк. Он молчит, но Кайл продолжает, и он уже орёт, не сдерживая хрипоты в горле: — Чёртов англичанин, ты хоть в курсе, что я…? — последняя часть фразы срывается в вой, и Харрис застыл, недвижимый. Его со всех сил вжимали в грубую стену квартиры, а в спину впечатывались острые неровные углы от вырванных гвоздей. Кайл не отпускает. Он ждёт ответа, хоть ничего и не сказал. Ни слова о любви. И никогда не скажет. — Крейн, здесь же… нет места для «нас» двоих, ты же понимаешь? — Брекен наконец даёт себе волю к словам. Будто шавка, спущенная с поводка, он устремляется вслед за мыслями. Несколько долгих, почти бесконечных на фоне ожидания, секунд, Кайл молчит. Он смотрит на него с неподдельным страданием в глазах, даже не стараясь его скрыть. Руки сильнее стискивают слабую и тонкую ткань футболки, и он тащит Брекена к себе. — Я весь Харран до тла сожгу, если мне будет нужно. И тогда места будет достаточно? — Слушай… — Так ты же, сука, молчишь! — Крейн трясёт его, но потом останавливается, медленно расправляя пальца на его груди. Брекен вытирает ладонью проступившую с разбитой губы кровь. Кулак Кайла прошёлся по челюсти и задел старый шрам. — Прости. У меня просто сдают нервы. — зачем-то произносит Харрис, а затем морщится, облизнув раненую губу. Кровь оседает на языке совсем привычным привкусом. Крейн обнимает его обеими руками, сжимает в сильных руках и тяжело дышит в рот, прежде чем целует. Размазано, грубо и «не-по-сука-человечески», захлебывается собственным дыханием. Брекен поддаётся. Ладони Крейна пускаются по спине, тащат на себя и сжимают до боли. Романтики не существует, да и кому она нужна? Для неё ведь нет места. Крейн продолжает целовать его, даже когда Брекен с силой давит на его грудь, отталкивая, но почему-то не прерывая контакта. Словно что-то в нём противится правде — и делает это настырно. Но можно ли назвать поцелуем стихийные прижимания губ к губам, слизывание крови, глухую матершину, слетающую в чужой рот отчаянным воем? В Брекене что-то ломается, когда он опускает руки. Он больше не отталкивает Кайла, он громко выдыхает, обнимая его за талию, скрытую под фланелевой рубашкой, и жмётся к нему. Он проводит губами по его мокрой коже на горле, собирает солёные капли. Он пускает ладонь в жёсткие волосы и впивается краешками ногтей. Нет места в нём. Но им может поделиться Крейн.