Крыльями

      Парень с темными кудрявыми волосами стоит на подоконнике у открытого окна на, кажется, семнадцатом этаже многоэтажного дома. Ветер треплет мелкие кудряшки на его склонённой голове. Мрачный взгляд темных глаз, в которых давно уже померк последний отблеск надежды, скользит по серым крышам, слегка припорошенным снегом. Этот скучный серый город продолжает жить своей такой же скучной серой жизнью: маленькие фигурки людей куда-то бегут, спешат, машины проносятся по автостраде вдалеке. Одет юноша в черные джинсы и черную рубашку с длинным рукавом. Температура на улице явно ниже нуля, но кареглазый не чувствует холода. Сейчас он не чувствует ничего, кроме удушающей боли, поселившейся в груди. Боли, полностью заглушающей абсолютно все другие чувства, ощущения и эмоции.       Он устал. Устал от всего. Устал от публичной жизни, от невозможности спокойно даже выйти на улицу. Устал от того, что некому выговориться, от того, что с ним общаются только из-за его «популярности», от того, что вокруг почти не осталось «настоящих» людей. Устал от того, что нельзя показывать эмоции, нужно держать их в себе. Устал от бесконечных навязчивых мыслей, постоянно переполнявших его голову. Устал от этой жизни. От этой, казалось, абсолютно бесполезной жизни. Смысла в существовании больше не осталось.       Опираясь на руки, парень наклонился вперёд. Сердце пропустило удар — такая высота все же пугала. Нет, пугала не высота — пугала мысль о том, что сейчас, стоит ему отпустить белую оконную раму, все может закончится. Но закончится ли? Вдруг эта жизнь — иллюзия? Что будет после смерти? И что вообще такое смерть?       Около десяти минут он так простоял — наклонившись вниз и размышляя о жизни и смерти. В какой-то момент в реальность из этих мыслей его вернул неожиданный звук, нарушивший мертвую тишину пустой квартиры, заставивший развернуться лицом в комнату. Вскоре послышался голос — до боли знакомый, родной, заставляющий сердце биться быстрее:        — Глеб, солнце, ты дома?        — Блять… — пробормотал Глеб.       «Я должен сделать это сейчас… Иначе он меня остановит.» — пронеслось у него в мыслях. Повернувшись обратно к окну, он посмотрел вниз. Дыхание снова перехватило от огромной высоты. «Слабак. Давай же!» — снова послышался внутренний голос. Сделав глубокий вдох, Викторов снова наклонился вниз, и, только он начал разжимать белые то ли от холода, то ли от напряжения пальцы, удерживающие его, как за спиной он услышал тот же хрипловатый голос, в котором явно слышался испуг:        — Глеб! Что… Что ты делаешь?!        — Сука… — сквозь зубы проговорил кареглазый, разворачиваясь к говорящему. — Я закат встречаю, не видно?       — Нет… Не видно…       — Тогда не мешай.        — Глеб… Не надо.        — Что не надо, Сим?        — Ты… — у Серафима подкашивались ноги от страха за Глеба — даже мыслей никогда не было, что тот мог планировать собственную смерть.       — Что?       — Глеб, рошу, не надо…       — А я не могу «не надо», Сим. Я не могу по-другому.       — Можешь.       — Нет, не могу.       — Я верю, что можешь.       — Не всегда то, во что мы верим, оказывается реальным.       — Глеб, я знаю, что ты можешь держаться. Я понимаю, бывает тяжело, но…       — Бывает тяжело?! — голос сорвался, Глеб уже не мог сдерживать переполнявшие его эмоции. — Да ты даже не представляешь, насколько мне плохо! Ты всегда говоришь, что «бывает тяжело, но…». Ты ни разу не спрашивал, как я себя чувствую! Ни разу, Сим! — из глаз ручьями потекли слезы, но Викторов все ещё пытался их сдержать, хоть и не особо получалось. — Я уже не помню, когда мы в последний разговаривали нормально! Ты думаешь, мне так легко?! Почему ко мне все вокруг относятся так, как будто у меня проблем нет и быть не может?!       — Глеб…       — Да что Глеб?! — взорвался тот. Он уже не держал в себе слезы, уже не мог продолжать это делать. — Что Глеб?! Серафим промолчал, а после осторожно сделал шаг к окну.       — Не подходи.       Сидорин сделал ещё один шаг.       — Я прыгну. — в подтверждение своих слов, Глеб угрожающе слегка наклонился назад.       — Все, все… — Серафим отошел обратно. — Понимаешь… Я не знал, что тебе говорить.Ты всегда всем отвечал, что все нормально…       — Сима, неужели так трудно было понять, что все далеко не нормально?!       — Но…       Викторов, твердо встав на ноги, закатал рукав на левой руке, обнажив множество как уже затянувшихся, так и все ещё кровоточащих глубоких ран, порезов и шрамов.       — Ты правда думаешь, что вот это нормально?       Сидорин замер при виде искалеченной руки Викторова. Действительно страшно.       — Почему… Почему ты не говорил мне, как тебе плохо?! Почему вместо того, чтобы рассказать мне, ты наносил себе урон?!       — Сима, я уже сказал. Ты не спрашивал. Вот и сейчас продолжай. Уходи…       — Нет, я не уйду! Куда я уйти сейчас должен? Если я уйду, ты в окно выйдешь.       — Ты же знаешь, что я могу сделать это прямо сейчас? — дрожащим от слез голосом сказал Глеб.       — Я… Нет. Ты не сделаешь этого сейчас.       — Откуда такая уверенность, Сим?       Не дожидаясь ответа, Глеб вновь повернулся к открытому окну. Замер. Ноги задрожали , он медленно сел на подоконник, свесив ноги наружу.       — Глеб, не надо.       — Я знаю, что делаю. Я не упаду, пока не решу это сделать специально.       — Уверен?       Викторов не ответил.       Какое-то время он сидел молча, смотря вниз. Потом заговорил:       — Знаешь, Сим… Вот как-то странно получается…       — О чем ты?       — Понимаешь… Каждый раз, когда я хочу… Эээ… Ты понял… Ты всегда оказываешься рядом. Ты уже несколько раз спасал мне жизнь. И сейчас ты тоже тут. Я не знаю, хорошо это или плохо. Я устал…       — Это… Правда невероятное везение.       — Не думаю… Лучше бы я давно умер. Мне не было бы сейчас так плохо.       — Глеб, давай ты слезешь, и мы просто поговорим?..       Глеб снова не ответил. Он вспоминал каждый грёбаный раз, когда он был в шаге от самоубийства, и как Сима всегда останавливал его. На глаза снова навернулись слезы. Викторов не понимал, за что ему все это. Почему он не может просто исчезнуть? Сейчас, когда Серафим здесь, он не сможет. Он не сможет сделать это, пока единственный, кто всегда, когда мог, был рядом, здесь и смотрит. Как себя почувствует Серафим, если Глеб прыгнет? Но, с другой стороны, как себя будет продолжать чувствовать он сам, если сейчас не решится?       Слезы снова полились из его глаз. Он пытался их удержать, но не получалось.       Закрыв лицо руками, Глеб сидел на подоконнике открытого окна и плакал. Плакал навзрыд, уже даже не пытаясь держаться.       Вдруг Викторов почувствовал теплые руки, обнимающие его. Этими объятьями Серафим будто крыльями укрыл хрупкое, дрожащее от холода и слез тельце от всех проблем, преследовавших кареглазого почти всю жизнь.       — Глеб, солнце, слезай отсюда… — мягко шепнул на ухо Викторову Сидорин.       Глеб не отреагировал — он попросту не мог этого сделать — рыдания и всхлипы только усилились, он даже сказать ничего не мог.       Сидорин аккуратно втащил того в комнату и перенес на кровать. После, быстро закрыв окно, вернулся к Глебу, сидящим на мягком одеяле, закрывая лицо руками. Серафим понимал, что сейчас говорить что-то бесполезно. Все, что он может сделать — просто быть рядом. Он сел рядом с Викторовым, обнял его. Глеб в ответ сильнее прижался к Симе, заливая его футболку слезами.       — Тише, тише… — успокаивая, говорил Серафим, поглаживая его кудрявую голову и плечи, постоянно дергающиеся из-за всхлипов.       — С-сим… Я… — дрожащий голос звучал так, будто Глеб пытался за что-то оправдаться.       — Я все понимаю, малыш… Я все понимаю.       — С-с-спасибо теб-бе.       Спустя какое-то время у Викторова получилось немного успокоиться, ему стало лучше — слезы все ещё текли по щекам, но истерика уже закончилась.       — Сима… — тихо позвал Глеб.       — Да? Что такое?       — Мне… Мне холодно…       — Сейчас.       Аккуратно оторвав от себя вцепившегося в уже мокрый от слез рукав футболки Викторова, Серафим поднялся, подошёл к шкафу, достал оттуда огромный теплый худи. Вернулся обратно, вручил Глебу, дрожащему, но уже от холода и выглядящему сейчас как маленький замёрзший и напуганный котенок одежду.       — Спасибо.        — Надевай. Она большая, но очень тёплая.       Глеб, нырнув в теплую кофту, тут же в ней утонул — уж слишком огромная она была. Теперь он уже был похож все ещё на маленького котенка, но уже на того, которого спасли, забрали с улицы и завернули в огромный теплый плед. Сидорин невольно улыбнулся, глядя на эту картину — ну очень мило это выглядело. Серафим сел обратно, облокотившись на изголовье кровати, снова обнимая Глеба. Тот, подтянув к себе ноги, свернувшись калачиком и положив голову на плечо Симы вскоре провалился в сон. Уловив тихое сопение, Серафим, вновь улыбнувшись, укрыл его теплым одеялом, и, обняв спящего на его плече Глеба, сам задремал.