пурпур

⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ Алисента уходит, и Рейнире хочется закричать. Хочется разрыдаться, громко и горестно, точно в детстве, и тогда кто-то — отец, или дядя, или даже нежная ее матушка — непременно утешит ее, и сотрет ласковой ладонью все печали с искаженного болью лица. «Не было никакой ошибки». Мать ее умерла родами, отец ее умер муками, дядя ее… Деймон, Деймон, двуликий муж ее — где он теперь?.. Помнит ли он о ней, заходится ли прежним огнем — или то лишь пепел да прах, стылые угли былого?.. Направь тебя Воин, шепчет Рейнира, не чувствуя сил подняться с колен. Сохрани тебя Матерь. Обойди стороной Неведомый. Ошибкой было сюда приходить. Идти узкими проулками Гавани, слушать звон колокола, бросать даже взгляд на купола Драконьего Логова. Ей более нет здесь места, и всюду, куда падает взор — горят ложным золотом знамена ее узурпатора-брата. На миг ей хочется найти его в сплетении коридоров Красного Замка, заступить путь и призвать к ответу — сталью у горла, глаза в глаза. Но он — сын их отца, сын Алисенты, и любовь к ним, ненависть к ним, жалость к ним — все мешается так причудливо и так дико, что не к кому больше взывать о пощаде и милосердии. Повстречайся ей Эймонд… что был бы — долг ее, королевский долг ее, против материнского горя?.. Прах и пепел, пепел и прах. — Матушка велела мне говорить с тобой, сестра, — хрипит над ней голос, и Рейнира поднимает глаза от своих стиснутых добела рук. — Я ответил, что не обещаю, будто смогу сохранить тебе жизнь. — Говори же, — велит Рейнира, и тогда брат ее, сын отца ее, первенец подруги ее, опускается рядом с ней на колени. Руки его дрожат, когда он пытается запалить свечу, и спустя миг он бросает попытки. — Сын за сына, — произносит он, невидяще глядя в огонь, покуда она смотрит в его лицо — он так же сломлен и искажен горем, как и она, но Рейнира лишь вздергивает подбородок выше, и поднимает глаза к высокому своду, чтобы не лить лишних слез. — Довольна ли ты была, когда взяла верх?.. Скорбящий отец, и горе его широко. Шире моря и неба, но не ему искать у нее сожалений. — То был не мой приказ, — повторяет Рейнира с жаром. — Или ты глуп настолько, что уверовал в вашу же ложь? Мне нужен был Эймонд, и только лишь он. — И все же мой сын убит! — голос Эйгона опускается ниже, в глухое рычание зверя, что пытается зализать смертную рану. — Зарезан в своей постели, на глазах своей матери!.. Мой сын, единственный мой наследник, ты убила его — чистого, безвинного, непричастного! Миг они смотрят один на другую — глаза в глаза, и в бездонных зрачках его плывет отраженный огонь. — Скажи мне, Рейнира, какова на вкус месть? — одержимо вопрошает брат ее, подавшись к ней ближе, опаляя терпким духом вина. — Хочу знать, что меня ожидает. Сладка ли будет твоя кровь, пущенная моим кинжалом?.. — Мой сын Люцерис, — голос Рейниры взлетает все выше, под небесные своды, громкий и обвиняющий, — мой сын был безвинен — тоже, и был убит — скажи мне, брат, праздновал ты его гибель?.. Поднимал ли винные кубки, чествуя первую кровь? Сладким ли было вино, что ты пил, пока я искала его останки в море и на земле?.. Он ищет в ее лице — скорбном ее лице, опустевшем от горя. Ищет и не находит. Пальцы его дергаются на рукояти кинжала — без воли, без умысла. Под белой рукой его — песнь льда и огня, к которой навеки он будет глух. В нем слишком, слишком много от матери, и так ничтожно, бессильно мало — от общего их отца. — Приказ был не мой, — твердо смотрит Рейнира. — Я не желала такого исхода, лишь искала отмщения. Что мне — твоя боль?.. Что мне — твое горе? Лицо ее брата искажается судорогой, и каждое слово ее — точно стрела, пущенная прямиком в его вероломное сердце. В один только миг речи ее обращаются ложью — уже оттого, как жарко и голодно расцветает в груди ее мрачное торжество. Нет, его боль Рейнире не безразлична. Его боль — желанная гостья, что горячит ее кровь и заставляет сиять глаза. Ей стоило бы устрашиться себя самой — но она дракон, и не ведает страха. Не перед ним, о, только не перед ним!.. И она не отступится. — Что знаешь ты о горе, скажи, — шипит она в уязвимость его лица, чувствуя, как горек, как сладостен яд на ее губах. — Что можешь ты знать, вчерашний мальчишка?.. Ты не носил дитя под сердцем своим, не рождал его в муках и боли. Не задыхался, запрещая себе сделать вдох, пока не услышишь, как он закричит. Ты не являл его на свет, не выпаивал своим молоком и слезами, и сердце твое не обрывалось всякий раз, как он уходил дальше твоего взгляда. — Я любил его, — тихо отвечает ей брат. — Я любил его так сильно, что забывал о ненависти к себе. Что ты, сестра, знаешь об этом, скажи?.. Рейнира молчит, лишь пальцы ее дергаются у рукояти ножа — без воли, без умысла. Под белой рукой ее — песнь крови и пламени, к которой навеки она будет глуха. — Все это было ошибкой, — вдруг произносит брат ее, враг ее, ее отражение. — Последняя воля нашего отца… На миг лед лица его разбит кривой усмешкой — острой и горькой. — Это всегда была ты, не так ли?.. Ты всегда забираешь — уж такова твоя суть. Все мы прокляты, прокляты — уже оттого, что были рождены на этот гнусный свет. Никого не обошло стороной — а ты всех страшней, Рейнира, и даже не в силах этого ни понять, ни увидеть. — Это мне говоришь — ты? — гнев в ее голосе холоден и осязаем, но улыбка все еще таится в уголках его губ. — Ты забрал мой трон, брат! — Мое имя, сестра, — краткий смешок слетает с его обметанных губ. — Уверен, ты знаешь. — Знаю, — кривится Рейнира. — Просто ты недостоин носить его. — Мое имя, Рейнира, — произносит он ниже и яростней. — Назови же его. И она произносит — точно роняет камень в холодную, стылую глубину: — Эйгон. — Ты забрала у меня — все, — глаза его вспыхивают, и свечи вокруг вмиг кажутся ей бессильными против извечного мрака их душ. — Ты голодна до любви, сестра. Что за мать не любит свое дитя превыше всего остального? Что за отец?.. Ты забрала их, и нашего дядю, и наше наследие — сыновья короля, нам не клали драконьи яйца в колыбели, не то, что твоим бастардам!.. Ты лишь требуешь — и гневишься, когда не получаешь желаемого. Трон, и корона, и власть — лишь затем, чтобы тебя видели и любили прежде всех остальных. Ты никогда, никогда не будешь сыта. Он ничего не знает о ней. О грядущем, что было обещано. И все же он не лжет ей — безумие, что терзает ей сердце. — Я в праве своем, — помедлив, отвечает Рейнира. — А ты, брат?.. — Не будет меня, будет Эймонд, — пожимает тот плечами. — Дейрон. Деймон, кто угодно еще. Все хотят править… Всем нужна власть. Сила. Вес, в конце концов, — отчего-то смеется он. — Если ты так желала мира, отчего же не приняла его?.. — Не после того, как мой сын был убит, — вспыхивает Рейнира. — Не после того, как убит — мой, — вторит ей брат. — Полагаю, хоть в этом мы схожи. — Полагаю, что так, — кивает Рейнира. На миг они смотрят друг в друга — с единым потерянным выражением на их лицах, с единым горем в глазах. Лишь на мгновение. А после брат ее поднимается с колен во весь рост. Он растрепан и все еще не вполне трезв, и все же что-то в том, как он себя держит, заставляет Рейниру подняться — вровень. — Бойся меня, сестра, — говорит ей брат напоследок. — Следующая наша встреча станет последней — по меньшей мере, для одного из нас. Пожалуй, я предам тебя огню — по традициям нашего дома, Рейнира. — Страшись меня, брат, — в тон ему отвечает Рейнира, тяжело заступая напротив. — Я получу свой трон — или же твою голову, Эйгон. И тогда они делят одну на двоих улыбку: сумрачную, темную, страшную. В первый раз — и в последний. ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀