Не забирай его у меня

Он закрывает ему рот дрожащей ладонью, чтобы Сережа, упаси Бог, не всхлипнул и не выдал их местоположение. Адреналин бьет в виски. Руки ноют от тяжести чужого тела. И дело не в том, что Разумовский много весит, здесь, у черта на куличках, в забытой Всевышним псих-тюрьме, никто не весит много, просто Птица ослаб за все эти долго-тянущиеся месяцы. У Сережи скулы острые как бумага, еще чуть-чуть и туго-натянутая желтушная кожа лопнет, обнажая кости черепа. У Сережи запястья словно спички и исколоты иглами. У Сережи пустой пленочный взгляд и дрожащие бордовые от запекшийся крови губы. От Сережи, словом, не осталось почти ничего. Птица не знает, как будет возвращать его. Возможно ли это? Птица не знает. Не знает выберутся они отсюда или нет. Мозг затуманен таблетками и пульсирующей болью в районе лопаток. Слишком хорошо все идет. Санитаров нет. Врачей нет. Пациенты все будто умерли разом. Хищная натура зверя подсказывает, что все это ловушка. Она же воет, о том, что еще немного и Разумовского надо будет доставать не из себя, а с того света. Если б Птица знал, чем закончится его затея с Чумным Доктором, то и думать забыл бы о ней. Пускай Петербург гнил бы в своих людях, но Сережа, его милый птенчик, мог жить как прежде — долго и счастливо. Разумовского не держат ноги. Приходится волочить его по полу. Волочить по полу, следя за его слабым дыханием, предугадывая громкие всхлипы и сиплые попытки вскрикнуть. А еще постоянно вертеть головой, анализировать ситуацию, что получается плохо, падать, теряя равновесие, утягивать Серого за собой, и снова вставать на четвереньки. С четверенек падать не так высоко. Страх. Липкий, парализующий. И вот уже как семь месяцев не только за Сережу. За себя тоже немного жутко. Наверное это разумный эгоизм. Наверное это логично. Бояться за себя. Путь до дверей выхода кажется вечностью. Голова кружится, спину печет, но хуже всего то, что он падает каждые два-три шага. Равновесие не желает восстанавливаться. О том, что же им делать потом, Птица старается не думать. Инстинкт зверя гонит его вперед — укрыться в темном, теплом месте. Инстинкт защитника не дает бросить вялого Разумовского на пол-пути, когда они почти сбежали. Скоро все кончится. Скоро можно будет глотнуть свежего воздуха. Как же Птица скучает по кислороду. Чистому, без примеси лекарств и прочего дерьма, от которого мозги плавятся. Он вдохнет. Полной грудью вдохнет. А там и силы ползти дальше появятся. — Ну и ну! — по спине пробегает холодок. НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ. Пожалуйста… — Ты превзошел мои ожидания! — молвит ненавистный голос. Сердце на миг останавливается. Конечности сводит судорогой. Птица проглатывает жалкий стони разочарования и с отчаянным рыком рвется к двери. Осознавая, что проиграл с самого начала. В спину летит добродушный смех. Смех, что не подходит своему хозяину. — На такие жертвы ради него идешь! Восхитительно! — два саркастичных хлопка. Свет. Впереди свет. Солнечный. Не от люминесцентных ламп, настоящий. И воздух. Желанный воздух. От него больно в легких, а глаза щипит. Сережа мычит, щурясь от яркого солнца, а Птица уже не закрывает ему рот. Какой смысл… Они уже попались. На раненную спину опускается тяжелый ботинок. Птица даже не кричит. Не получается. Даже, когда этот самый ботинок намеренно раздирает кровавые ошметки подошвой. Он издает вопль раненного дикого зверя, когда ботинок прилетает Разумовскому по лицу, разбивая привычным движением губы. Сережа стонет и очень тихо плачет. На подстриженный газон капает кровь и с зубной пылью. Передних нет уже давно. И за каждый вырванный, выбитый зубик Птица хочет переломать им позвонки. За каждую несчастную слезинку. Но больше не может даже оцарапать — когти остригли по самое мясо. Они бьют Сережу снова и снова, пока он рвется из хватки санитара. Защитить. Надо защитить!!! Грубым рывком его голову запрокидывают. — Гляди, дорогой. — мягко говорит Рубинштейн. — Во все глаза гляди. Ты снова вынудил нас это сделать. Он не хочет смотреть. Не может. Как же хочется убить их всех. — Сережа такой хрупкий, я бы даже сказал хрустальный, мальчик. Что ж ты так подставляешь его. Суки. Суки. СУКИ! Лучше б его били… Он орет, раздирая воспаленное горло, рвется из чужих рук. Рыжие патлы рвутся, но Рубинштейн бьет его лбом о землю. Птица тянет руку к плачущему Сереже. — НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ ЕГО! — Птица знает, что смешон и жалок. Ненависти выхода нет. Он слишком слаб, чтобы что-то делать. Серебряный ошейник с символами забытого человечеством языка сковывает шею, мешает регенерации, растворяет истинную сущность. Он ничего не может сделать… А Сережу бьют. Сережу наказывают за попытку Птицы спасти их от кошмара. Так быть не должно. Так не должно быть с его Серым. Это нечестно! Сережа никогда бы и не решился исполнить темные желания. Реки крови пролиты Птицей. Так почему же именно Разумовского втаптывают в грязь? Почему люди так разозлились на ребенка с голубыми озерами доброты? Почему не поняли, что у Чумного Доктора очи как две грязные монеты? Как могли не отличить их. Это все его вина… — Пожалуйста… — он унижается перед этими ублюдками. Снова. Зная, что они никогда не щадят Сережу, как бы Птица не молил. Знает, но продолжает просить пощады для Разумовского. В слепой надежде на великодушие злого человека с добрым, не подходящим ему ни капли, смехом. Птица все же дотягивается кончиками пальцев до щеки Разумовского. На них приземляется ботинок, ломая хрупкие фаланги. — Не трогайте его… Снять бы артефакт с шеи и спалить здесь все дотла… От очередного удара Сергей резко замолкает. Выгнувшись в неестественной позе, он замирает. Вместе с сердцем своей мистической половины. — Нет… — хрипит Птица. — Ой. Какая неожиданность. Кажется Гоша перестарался. — Этот. Ублюдок. Улыбается. Перед глазами проносится почти вся жизнь. Первая встреча. Маленький, совсем маленький, мальчик с заразительной улыбкой гладит неоперившееся полностью жуткое создание, приняв его за страшненького утенка. В первый раз за прошедшую вечность на Него смотрят с нежностью. Сереже всего четыре. Он еще толком букв не знает. Откуда ему знать, что за существо он моет с остервенением в раковине. Не птичку. Что-то опасное, древнее. Для него это просто «птитька». Просто «утя». Светлый ребенок. Ему бы не знать печалей и невзгод. Но не сложилось. День, когда маленького Разумовского лишили шанса - расти в полной семье. Птица помнит. Все до последней секунды. Как в квартиру вломилось трое- все на подбор - бритые, с желтыми зубами и синюшными наколками. Зеки они и после отсидки зеки. Как до последнего вздоха родители защищали свое дитя. Они навек застыли в неестественных позах. Грабителям не было жаль ни молодой женщины, ни ребенка, который мог стать свидетелем. А маленький Сережа спрятался в шкафчике под раковиной. Он закрывает ладошками рот, глотая слезы. Он не понимает, почему люди обидели его маму и папу, не понимает, почему родители легли на пол и больше не двигаются. Один из мужчин вытащил Сережу и словно мешок с картошкой швырнул на пол. Его забавляло это. Тыкать ребенка лицом в мертвые, но еще теплые, тела родителей, приставлять к голове дуло и имитировать выстрел. С тех пор Птица ненавидит людей. Не то, чтобы они ему нравились раньше, но в тот день последняя надежда на симпатию рассыпалась пеплом и обратилась искрами, что сожгли их изнутри. Слабый, жалкий по своей природе, но такой чистый и светлый детеныш нуждался в защитнике. И Птица стал таковым. Скольких птица "тихо" убрал ради Разумовского? Не сосчитать. Жестокие дети с детского дома, воспитатель с замашками педофила, одногруппник, попытавшийся украсть проект Сергея, недобросовестные коллеги, мечтающие подставить молодого айтишника, бандиты, желающие отжать набирающий успех бизнес. Сергей то ли правда не видел дальше своего носа, то ли делал вид, что не замечает связи между инцидентами. Но ни капли благодарности Птица так и не получил. Своего друга Сергей начал бояться. Потому что появился Олег Волков с уверенностью в том, что Птица всего лишь плод воображения. И Сергей быстро согласился с этим. Было больно. Чертовски больно. Хотелось свернуть шею наглому мальчишке, что постоянно таскался за Сергеем. Но он терпел. Послушно отсиживался в чертогах разума, продолжая без устали защищать Сергея. Хотелось вырваться из чужого тела, но безмолвная клятва навеки, как тогда казалось, заперла Птицу в теле самого родного человека, которому больше не нужен. Годами. Это продолжалось годами. Птица оставался незримым наблюдателем. Забытым и ненужным. Он смотрел на то, как Сережа улыбается не ему. Как расслаблялся в объятиях Волкова, как проживал радость и горе рядом с ним, как верил каждому слову, как доверял безоговорочно. А Птица лишь буравил невидимым взглядом счастливую пару. Лишним! После всего, что они пережили, Сергей считал Птицу лишним. А потом Олег умер. Умер и Птица понял, что лучше бы все оставалось как прежде : пускай этот прилипчивый, раздражающий идиот оставался рядом с его Сергеем. Потому что после получения этой чертовой бумажки жизнь снова стала редкостным дерьмом. Сергей сломался. Сначала он отрицал смерть. Ходил туда-сюда по кабинету, мотая головой. Потом он рвал волосы на себе, царапал щеки и истерично рыдал. Потом пил. Почти без перерыва. И в итоге вскрыл себе вены канцелярским ножом. Уродливый шрам остался напоминанием о том дне. Его спасли. Но оставаться на земле Сергей не планировал. Вторая попытка была лишь вопросом времени. И тогда Птица решился. Приняв облик ненавистного Волкова он подправил воспоминания Сергея и кое-как убедил Разумовского, что похоронка пришла по ошибке. Это было унизительно. Он наконец-то получал любовь. Сергей любил его, но не совсем его... Любил Олега Волкова. И Птица продолжал ненавидеть. Так они и существовали больше двух лет. В обличии Олега Птица мог находиться рядом с родным человеком. И мог находиться и дальше, если бы не история Чумного Доктора. Сейчас Сергей лежит с проломленной головой. Тот кто должен был защищать, довел его до психиатрической больницы. И скорее всего Сережа...он... — ПОМОГИТЕ!... Выстрел. Тело жирного санитара падает на землю с противным грохотом, бьющим по ушам. Автоматная очередь. Серый! Серый! Спасти! Надо спасти! Птица упрямо ползет к нему. Рубинштейн тоже лежит на земле, но еще живой. Птица прижимает Сережу к груди. Он почти не дышит. Еле хрипит. С вспухшим лицом и кровавыми разводами на смирительной рубашке. Некто в маске и камуфляже подходит ближе. Тишина оглушает. Птица снова пытается отползти, но локти дрожат и разъезжаются. Человек снимает маску, пока на заднем фоне кто-то матерится во весь голос. — Блять, Олег, намордник на место верни! Олег? Птица щурит усталые глаза. В этом заросшем мужчине с диким взглядом нет ничего от того мальчишки, что вечно таскался за Серым. В голове стреляет мысль, а с чего ты взял, что это тот самый Олег? Что на земле Олегов мало? Их невольный спаситель опускается на корточки. Птица сверлит его злым взглядом. А потом жалеет, что больше не может закрыться крыльями. Тот самый. Живой, сука. — Ну здравствуй, Сереж. Птица крепче сжимает Разумовского в объятиях. — Пора домой.