Не забирай его у меня

Сергей не помнит когда, относительно четкий мир стал жалкой пародией на себя. Он казалось вечность проводит в туманах и отдаленных тусклых картинок. Где-то на заднем фоне играет белый шум, от которого уши едва не кровоточат. Мир становился немного ярче лишь в одном случае — если ему должны были сделать очень-очень больно. Сергей ненавидит уколы и все, что с ними связано. Еще с детства, когда не было личного врача, готового предложить сто альтернативных вариантов лечения, а была лишь толстая с недовольной бульдожьей мордой медсестра с вечным перегаром и сжатыми в противную ниточку губами. У нее были мужицкий голос, мясистые руки с толстыми пальцами-сосисками и абсолютная ненависть ко всем детям. После нее оставались кровоподтеки и синяки. Сначала она зажимала кожу острыми нарощенными ногтями, что на жирных колбасках смотрелись как седло на корове, и с замахом впивалась туда шприцом. С тех пор один вид медицинских игл заставляет кровь остывать в жилах. И Рубинштейн знает это. Иногда кажется, что этот человек видит тебя насквозь, читает словно бульварный роман твою жизнь и давит на самое больное, вытаскивая на поверхность самые жуткие страхи, выворачивает наизнанку и играется с хрупким разумом словно с кубиком-рубиком. И пусть местная медсестра Софочка более аккуратная, сравнении с детдомовской медсестрой, дрянь, которую она ему вкалывает, кажется выжигает Сергея изнутри. От местной еды тошнит. Так мало того, что тошнит, иногда пища вовсе не лезет. Тогда начинается пытка — кормление через зонд. После нее вся носоглотка еще два дня горит. Озлобленный двойник бросается на санитаров, медсестер, врачей, рвет их острыми когтями, которые проходят сквозь их силуэты. От лечения Разумовскому совсем не легче. А у Птицы крышу срывает окончательно. Он издает нечеловеческие звуки, мечется как подстреленный воробей по палате, выкрикивает слова на неизвестном Сереже языке, возможно выдуманном. А Сергея бьют. К мигрени и холоду привыкнуть можно. К побоям нет. Когда железный пудовый кулак раз за разом выбивает дух из легких, когда остатки рыжих волос намеренно выдирают, когда метят ногами целенаправленно в почки, когда грубо швыряют на пол, на кушетку или на гладкие ступени — вот тогда Сережа жалеет, что Гром не сбросил его с окна собственной башни. То есть почти всегда. Ему очень плохо. Сережа знает, что заслужил все муки, сыплющиеся на его раньше солнечно-рыжую, теперь скорее грязно-ржавую голову. Знает, но все равно ждет с какой-то отчаянной надеждой капельку милосердия. Но таких ублюдков как он никто и никогда не пожалеет. Птица убеждает, что все это не так. — Вспомни скольких людей ты спас, дубина. Скольким помог! Разумовский закрывает уши руками, чтобы не слышать его. — Да ты один столько для города сделал, сколько не один благотворительный фонд не сделает за всю свою карьеру! Эти неблагодарные твари слишком быстро забыли, что и больница Русаковского расширилась до семи филиалов, и музей Возрождения появился — не за счет государства. А скольким ты лично помог!!! Сережа смотрит на свои руки. Они кровавые. В густой, красной крови пусть нехороших, но людей. Людей, который могли бы исправиться. — Могли, но не стали бы. И не станут — шепчет Птица. — Это лишь потому что мы убили их. Разумовский больше не ненавидит своего двойника. Сил на ненависть нет. Только на грустное безразличие. Он перестает реагировать на злые вопли, на внезапные появления за спиной. Рубинштейн не видит прогресса и начинает медленно закипать. В жизнь входит электросудорожная терапия. Это хуже разговоров. Наверное. Сергей не может сказать точно. Ему здесь всегда плохо. Каждый раз как ток проходит по венам, все чувства обостряются. Сергей кричит до сорванных связок. «ПРОСТО УБЕЙТЕ МЕНЯ, ПОЖАЛУЙСТА!!!» — рыдает он, пока санитары привязывают его к кушетке. А Рубинштейн улыбается. По-доброму. Словно это не он выписал ему талончик на пытки. Разумовский не может точно сказать, когда в очередной раз жизнь делает нехилый такой поворот. Просто в один момент, он понимает, что галлюцинация смогла его согреть. По-настоящему. Сначала кажется, что это очередной трюк собственной психики. Но один из санитаров лишается глаза. Птица втыкает ручку, выхваченную из кармана мужчины, с особым остервенением. Санитар в ужасе. Никто из персонала все еще не видит чудище. Камеры не могут зафиксировать монстра, но зато показывают как ручка сама втыкается в пострадавшего. Птица смог найти лазейку в их мир. Птица никогда не был шизой Разумовского. Сережа не боится. Сил опять же нет даже на всхлипы. Он лишь надеется, что демон убьет его быстро. Полоснет по горлу своими острыми когтями и прекратит мучения. Но двойник не спешит расправляться с ним. В неверии касается впалой щеки Сергея, и это прикосновение до одури осторожное и нежное, такое не свойственно приятное. И Сережа слабо улыбается. В бессилии и тоске по человеческому теплу. Птица издает раненный вой. Крылья бьют по бокам, когти сдирают с сероватого лица куски плоти. И только потом Сережа понимает, что Птица плачет. Тихо и горько. — Ты только не умирай, Тряпка. СЛЫШИШЬ?! Не смей умирать… Он рвет браслеты на руках и ногах. — Я вытащу нас, слышишь… Сережа слышит. Сережа видит. Сережа наконец-то понимает его суть. Побег проваливается. Птица не может контролировать свои силы, да и сам кажется не до конца знает свои возможности и границы. Их ловят. Вернее ловят Сергея. Птица все еще невидим для других. Рубинштейн, оценивая взглядом пустоту, что завалила четверых громадных кабанов-санитаров, миролюбиво предлагает компромисс — Разумовский возвращается в палату, санкций со стороны Вениамина не поступает, наоборот появляются поблажки. Птица категорически против. Птиц не верит. Сергей тоже не дурак, пусть мозги с каждым часом работают все хуже, он понимает, что все это ложь. Но выбора у них нет. Их запирают в палате. Птица снова воет. Сергею даже становится его жаль. Еще бы не поехать крышей, если сидеть столько лет в непроглядной тьме на границе чужого разума. — Они тебя убьют — хрипит Существо. Сергей улыбается. Ему страшно до жути. Но сейчас он хотя бы может согреться. Разумовский кладет голову двойнику на колени и в блаженстве закрывает глаза. — Если бы только ты поговорил со мной нормально… Его укрывают мягкими крыльями. Гул бессловесной колыбельной прогоняет навязчивые мысли и притупляет вездесущую мигрень. Перья дрожат, а сам Птица словно горит изнутри. Сергей разрешает ему переплести их пальцы. Не вербально, без слов, они приходят хоть к какому-то перемирию. До начала конца остается три дня. Столько понадобится Рубинштейну, чтобы найти человека из сферы экзорцизма. Им следовало бежать несмотря ни на что в первый раз. Пусть не было плана. Пусть Птица еще не до конца освоился в физическом мире. Тогда Разумовский хотя бы ходить мог. Тогда у Птицы была его сущность. Серебристая окантовка ошейника жжет. Птица раздерет себе шею до крови, но так и не сможет снять. Первым делом санитары подрезают ему когти. Под корень убирают длину, а потом щипцами вытягивают пластину когтя из всех пальцев. Это варварски. Это неправильно. Пусть даже он натворил немало дел, можно ли судить человеческим судом того, кто человеком не является? Рубинштейн играет с Птицей как с конструктором. Испытывает на устойчивость к температурам, препаратам, разного рода химии, к физическим увечьям. Ошейник не дает ему сбежать или хоть как-то защититься, но позволяет регенерации вытаскивать с того света. Птица рвется, кричит, но каждый раз поднимает голову высоко и сквозь пелену безумия, боли и слез смеется в лицо врагу. Такова его натура — бороться даже, если шансов нет. Потому он и стал защитником. Сережа вспоминает. Сереже стыдно. Сережа убеждается, что во всем снова виноват один он. Загнал в чертоги разума преданного друга, которому не раз оказывался должен за спасение жизни, не смог спасти Олега, позволил тому уйти на эту страшную войну, в эту страшную Сирию, подвел сотни тысяч людей, что верили ему, закатил кровавый пир на улицах Петербурга. Все это можно было бы предотвратить, будь Сережа более внимательным, более чутким. Но Сергей — эгоист. И собственный комфорт ему превыше всего. Птица стал неудобным и он запросто вычеркнул его из жизни. Олег постарался найти себя отдельно от Разумовского, и тот закатил истерику, не желая отпускать того, кто изначально ему не принадлежал. Скольким он мог бы помочь… Скольких мог спасти…. Сейчас Сергей может только молиться, чтобы Рубинштейн не убил их. И он молится. У Птицы есть лишь одна слабость — его неблагодарный Сережа Разумовский. И никакие молитвы не укроют это от внимательных глаз Рубинштейна. Теперь у врача есть контроль на ним. Над опасным, но в тоже время беззащитным существом с другой стороны. Сережа становится сторонним наблюдателем. Будто не своими глазами он видит жуткие избиения самого себя, хриплые крики близкого друга и адские опыты. Сквозь дым слышит мольбы Птицы не умирать. Как бы не старался он храбриться, Рубинштейн ломает его до основания. Человек оказался страшнее потустороннего существа. Какая ирония, однако. Все всегда имеет свой конец. Смерть обмануть нельзя. Сережа чувствует, как она дышит в спину. Ему не долго осталось. Но ему не обидно. Смерть ведь совсем не страшная. Смерть укроет своим плащом от всех невзгод и болей и подарит блаженный покой. Одно жаль — оставлять Птицу одного не хочется. Тот и так натерпелся из-за него. Но с судьбой не договориться. Сережа уже не складывает слова в предложения, не может нормально ходить и сидеть, его почки почти отказали и не справляются со своей работой, а сосуды лопаются все ближе к голове. По привычке Сергей молится. Молится, чтобы Птица смог сбежать, если не с ним, то без него. Но когда молитвы Сергея слышали? Снова боль, снова вязко и липко. А потом свет. Такой белый и яркий. На него хочется идти. — ПОМОГИТЕ!!! На фоне крик. Сережа чувствует чужое касание. Хочется посмотреть на Птицу в последний раз, но веки почему-то закрыты. А как же он свет видит? Надо бы его тогда хотя бы за руку взять. Но и руки не двигаются. Тогда Сергей снова молится. В последний раз. Выстрелы? Откуда им быть? Кто зовет его по имени. Голос хриплый, но не Птицын. Такой добрый. Потом глаза все же приоткрывают щелочку. Много людей. С автоматами и в форме. Разумовскому страшно. Но Птица предупредительно гладит по голове. Сережа снова погружается во тьму. Когда он снова открывает глаза мир на удивление четкий. Звуки слышны не через водную пелену. Рядом теплое, дрожащее тело Птицы. Где они? Сережа поднимает глаза и улыбается. Впервые за полгода ему снится не кошмар, а приятный сон. На всякий случай он интересуется, не прячется ли Рубинштейн здесь. Рубинштейна здесь нет. Олежка, лохматый, заросший бородой, с усталым взглядом, сидит рядом. Птица тоже более менее живой. Сережа улыбается. И снова закрывает глаза. «Дурачок… — шепчет ему на ухо Птица. — Жив твой Волчик!» Сережа жмется ближе к двум самым родным людям. Самый лучший конец. Сережа и раньше не боялся Смерти, а теперь был рад, что заканчивает рядом с Олегом и Птицей. «Живой! И ты, и татарин твой! И будете жить!» — фыркает Существо ему в шею. Сергей счастливо сопит. «Твои молитвы были услышаны, Сереженька…»