Не забирай его у меня

После ритуала исцеления, Птица падает без сил. Падает прямо в руки ненавистному Волкову. Остатки гордости верещат от возмущения, но он даже дернуться не может. Его укладывают на сидения. Птица чувствует своего человека рядом. Хочется вжаться в него. Как давно он не ощущал его присутствие так ярко. — Олег… Ах, да! Как же он мог забыть! На горизонте замаячил Волчик. А значит можно снова закинуть Птицу на задворки. Впрочем ничего нового. Разве что вместо клокочущей ярости теперь зияет жгучая пустота и обида. — Это сон? — Сережа глупо улыбается. Птица чувствует это. Ему не нужно открывать глаза, чтобы знать это. — Прости меня, Сереж. — голос Олега немного дрожит. Виноватым себя чувствует? Одобряемо! Так и есть! Во всем всегда виноват Волков. — А где Рубинштейн… — Отдыхай, Сереж. Он вас больше не тронет. Птица чувствует робкие руки Сергея у себя на спине. — И ты живой… — тихо смеется Рыжий. — И Олежка. И я. От нежного тона так щемит внутри. Птица прячет слезы в чужом плече. Все равно Разумовский этого не вспомнит. Он ложится. Пока что не до конца осознал. Впрочем вся жизнь впереди. Осознавай — не хочу! Птица утыкается носом ему в ключицу, вылепляя возможно последние моменты с самым дорогим человеком. Прикрывает глаза, спиной чувствуя не свалившего в туман Волкова. И все же Олег их спас, стоит отдать дань уважения. — Спасибо. — чуть отрываясь от Разумовского выдыхает Птица. — За все. Олег нервным движением зарывается в свои волосы. — Не за что. — Не уходи. — скулит Разумовский, цепляясь холодными пальцами за чужую, мозолистую руку. — Не уйду. — обещает Олег, присаживаясь рядом. Волков зарывается в рыжие, грязные волосы. Сергей расслабляется, подставляясь под приятные поглаживая. Чужая ладонь пару раз проводит и по спине Птицы. Приятно. Лапища огромная и теплая как у медведя. Даром что Волков. — Только попробуй его еще раз бросить. — холодно говорит Птица. — Я лично выпотрошу тебя. Он угрожает, хотя внутри понимает, что ничего не сделает супротив военного. Он больше не тот, кем был. И Волков знает это. Чувствует это, но почему-то не злится. Видимо и правда понимает, что виноват. — Извини. — Не передо мной прощение вымаливать надо. Не я из-за тебя с жизнью готов был расстаться. Птица отстраняется от Сергея, поворачиваясь к Волкову. У того лицо белее мела. И видя растерянность Олега, ему жутко хотелось добить его. За все, что он сделал и не сделал. — Знаешь ли ты, как тяжело Сереже было. Птица гладит Разумовского по руке. От запястья до локтя тянулся рванный шрам, который невозможно было скрыть ни рукавами длинных рубашек, ни новыми ранами. — Он все это время жил лишь надеждой на твое возвращение. Ему никто кроме тебя не был нужен. — голос предательски срывается на шепчущий фальцет. С недавних пор Птица чересчур эмоциональный. — Сука, на кой черт, тебе понадобилось идти в эту сранную армию… Это не лучшая тема для разговора. Лучше бы замолчать, пока его за патлы не вышвырнули из фургона на трассу. Но Птица не может по-другому. Его заносит. Постоянно заносит! Он вжимается лицом в Сергея, вслушиваясь в мерное сердцебиение. Кусает губы до черных кровавых корочек, глотая болезненно-жалкие рыдания. Каждый раз вспоминая обескровленное тело Сережи в ванной, он понимает, что от смерти родного человека отделял лишь миг. И каждый раз он мысленно разбивает голову себе об стену. Волков все понимает. И это бесит Птицу еще больше. Ведь если он все понимал и все равно оставил Сергея, то каковы шансы, что Олег не сбежит снова. Что не бросит Сереженьку одного… — Так призвали же… — «Призвали же»!!! — шипит Птица. — Откосить мозгов не хватило? Ему не хочется видеть его лицо. Достаточно ощущать присутствие спиной. — А потом? Как ты в гуще событий оказался… Олег молчит. — Сука. — фыркает Птица, утыкаясь в Сережину ключицу. Кожа у Сережи нежная. Приятная наощупь. Птица вдыхает родной запах, чуть проводя носом вдоль шеи. Разумовский обнимает его чуть сильнее, но не просыпается. Такой беззащитный, слабый… Как такого можно оставить?!!! Как?!!! Сережа же идеален! Добрый, чуткий, заботливый, умный, красивый, с самой робкой, милой улыбкой. Птица не понимает. Будь его воля, никогда бы не отпускал из объятий. — Контракт. — хрипло бросает Олег куда-то в пустоту. — Что? Птица нехотя отстраняется. — Контракт. На триста тысяч. — И как? Стоило того? — насмешливо спрашивает сущность. Волков смотрит куда-то вдаль. Разумом он где-то далеко. Говорит словно на автомате. — Я хотел помочь ему. Сережа, он же такой талантливый. Но…его талант без денег мог кануть в лету. Что я мог? Тупой как пень. Даже поступить не смог. Мои подработки по пятнадцать косарей не сильно помогали. Наоборот, я мешал ему. Тянул на дно. Я… я хотел быть достойным…другом. Голос с каждым словом все тише. — Вот только наш командир оказался редкостной сволочью. Он бросил нас в самое пекло. Нас, желторотых птенцов, супротив опытных злых вояк, почти безоружных. Там… почти все мои полегли. Один я выжил. А все Разумовский. Я держался лишь за его образ. Я не мог оставить его навсегда. Полз, отхаркивая зубы и кровь, лишь бы не остаться среди мертвых товарищей навсегда. И я… смог. Выжил. Только про похоронку не знал… Иначе бы вернулся раньше. Птица возвращает ему пустой взгляд. — Ну и? Допустим я верю тебе. А почему потом не вернулся? Олег смотрит на свои руки. Зло усмехается. — У него и без меня дела шли неплохо. Стыдно было возвращаться. Грязным. По локоть в людских трупах. Он сжимает кулаки. — За триста тысяч продал человечность. Продешевил, однако. Олег смеется. И от этого смеха по спине бежит противный холодок. Птица почему-то помнит смех мальчишки Олежки из детдома. Хрипловатый, но такой легкий. Этот новый смех весит с тонну. Он на вкус как дорожная пыль и железный привкус от крови. В нем больше нет жизни. И Птице вдруг становится страшно. Страшно от этих мертвых смешков, от взгляда, где нет ничего кроме войны. — Хватит! Заткнись! — он вжимается в Разумовского сильнее, едва не разбудив его. Олег делает несколько глубоких вздохов. Прикрывает усталые веки. — Извини. — голос становится спокойнее. Птица думает, что им троим конец. Этот новый Олег себя-то из бездны кажется еще не вытащил, а тут Сереженька на краю пропасти балансирует. Сам он никогда не умел в разговоры и заботу. О последнем у него было своеобразное представление, по человеческим меркам конечно же. На какую-то секунду он решил, что вернувшийся Волков сможет помочь. Главное не дать ему снова уйти. Но в который раз надежды обращаются серебристым пепелом. — Извини, не хотел пугать. — Птица ощущает ладонь на волосах и мгновенно взбрыкивает. — Не трогай меня!!! — зло шипит существо, забыв, что уже дало погладить себя несколько мгновений назад. — И я не боюсь. Это прерогатива Тряпки! — добавляет Птица, стремясь разозлить мужчину и избавиться от чертовски приятных поглаживаний по макушке. Олег лишь согласно кивает. — Не боишься. Но переживаешь за Сережу. Как и я. Руку с рыжей головы не убирает, несмотря на шанс лишится парочки пальцев, если Птица извернется. Второй рукой Волков обнимает Разумовского за плечи, усаживаясь рядом с псевдо-близнецами поудобнее. — Я не знаю, что делать. Правда. Я не был уверен, что найду Сережу живым. Добраться до Рубинштейна и тех, кто запихнул вас именно в эту больницу, было не легко. С каждым днем надежда на спасение Серого угасала. А когда я услышал твой крик… Увидел два избитых тела, одно из которых было Сережино… Мой рассудок едва не поехал во-второй раз. — Я бы не дал ему умереть! — пытается убедить его Птица, осознавая, что сам в это слабо верит. — Ты-молодец… Птица снова рычит сквозь зубы. Глаза печет, но черта с два, он зарыдает перед ним снова. Пусть этих слов он ждал много лет. — Правда молодец… — Если ты не забыл, это моими стараниями Сережа оказался у Рубинштейна. Рука в волосах ощутимо напрягается. Птица ликует, вот оно, сейчас ему точно втащат от души, и от приятных мурашек не останется ничего. Но Олег снова продолжает перебирать грязные пряди пальцами. — Я не буду врать и говорить, что осуждаю. Да и с моей стороны это было бы лицемерно. Я убил не меньше твоего. Наверное даже больше. То, что случилось с Сергеем — сущий кошмар. И честно сказать, первой мыслью было — отвертеть башку Грому. И я бы сделал. И не жалел бы об этом ни на секунду. После Сирии, наемничества, и прочего дерьма, скажем прямо, мой моральный корпус шатает от севера к югу с бешеной скоростью. — Так почему не отвертел? — Он хороший полицейский. Неподкупный, упертый и в меру справедливый. А таких мало осталось. Да и Сережа наверняка расстроится. Тебе ли не знать, насколько близко он принимает все к сердцу. Птица вздрагивает. О да, он знает об этом. Знает, но все равно пошел убивать. — Мне не жаль ни Исаевой, ни Гречкина. Не поверишь, на молокососа Зильченко мне тоже срать с великой колокольни. — грубо отрезает Олег. — Не верю я что у такого папаши вырос не в пример тому добрый сынуля. Стал бы как Гречкин. Если не хуже. Но тебе, брат, стоило сбавить обороты. Его подбадривающе хлопают по спине. Птицу прошибает током. Он наощупь находит руку Олега и двигает ее выше. — Больно было? — С чего ты взял? — Тебя аж передернуло. Птица сглатывает, ощущая как сводит ключицы от фантомов боли. — Волков, не задавай вопросы, на которые я пока не готов дать ответы…