Не забирай его у меня

Сергей начинает задыхаться. Хватается пальцами за горло и надсадно хрипит. Паническая, мать ее, атака. — Ничего не делай, жди меня. — резко бросает Олег в сторону Птицы, беря на руки Разумовского. В голове крутится лишь одна мысль — сохранять спокойствие. Достаточно того, что паникует Разумовский. Волков — спокоен как удав. Он тихим, но уверенным голосом просит Сережу делать медленные вздохи и долгие выдохи. Он держит слабое тело крепко. Он берет ситуацию под контроль. И руки у него почти не трясутся, пока он, разводя лекарство для Разумовского, вслушивается в окружающие звуки, стремясь уловить тревожный знак. — О.о.оле.гкх… — Молчи-молчи! — Он…он… — Я видел. Сергей несколько раз давится, прежде чем нервный спазм начинает опускать. Рыжая голова прислоняется к груди Волкова. Лоб раскален как печка, а руки словно в проруби ледяной продержали. Олег круговыми движениями неторопливо растирает напряженную спину и мысленно ведет отсчет. Раз-два-двенадцать кругов — проверяем осторожно пульс на тонкой холодной шейке. Раз-два-двенадцать кругов — дыхание выравнивается. Раз-два-двенадцать — теперь можно дать еще водички. Раз-два-двенадцать — сердечко бешено стучит. Тут-тук-тук. Разумовский делает глубокий вдох. Его еще трясет, но опасность миновала. Но отчего-то на душе от этого не легче. Разбитый, сломанный мальчишка с трогательными голубыми глазами не заслужил своей горькой участи. А Птица? Это гордое, своенравное создание со странной логикой и непонятной пока что мотивацией кажется не ценит своей жизни вообще. Если он был настолько серьезно ранен, что даже собственные силы не смогли исцелить рану, то почему он не обратился за помощью? Волков бы не отпустил Вадика так просто. Отправил бы за бригадой хирургов. Неужели ненависть к нему сильнее благоразумия? В армии нет заботливых медсестричек. Только угрюмый дежурный фельдшер с полупустой аптечкой. На поле боя докторов нет вообще, а потому каждый сам себе и врач, и ткач, и гробовщик. Что-то болит? Ну что поделать, здесь не курорт «Ясно-солнышко» коньячка стопку дерни и вперед! Пуля пробила бронежилет и вошла плотно в грудину? Кхм. Тряпку в зубы, чтоб язык не откусил, руки за голову и терпи, пока твой собрат по несчастью раздвигает грязными пальцами края раны, стараясь выудить шальную маслину. А потом обязательно прижечь. Водку жалко. А огонь есть всегда. Олег и сам ни раз брал на себя роль хирурга. Сшивал колотые раны цыганской иглой и обычными, не медицинскими нитками. Осматривал пулевые ранения, вправлял кости и лечил ожоги. И времени на нежности не было. Промедление грозило смертью обоим: и врачу, и пациенту. Грубость, холод и постоянная мучительная боль. Тут не на что обижаться. Смерть всегда рядом. Сколько раз Костлявая дышала Олегу в затылок? Сколько раз он думал, что в последний раз закрывает глаза, что больше не откроет их, не увидит чистое, голубое небо, яркое солнце и курчавые облака? На пороге смерти начинаешь жалеть, что спешил жить. Вечно куда-то опаздывал, забывая о том, что жизнь на самом кроется в мелочах и безделицах. В божьей коровке, севшей на ладонь, в теплом порыве ветра, в чужой улыбке… К чему погоня за недостижимым, когда счастье находится рядом? Просто руку протяни. Просто дотронься до рыжины волос. Вдохни родной запах полной грудью и не думай ни о чем. Вот тогда это будет жизнь. И Олег жалел. Жалел, но упорно шел в самое пекло, забывая о предсмертной агонии. Шел в ад, где лицо обжигает пламенем снарядов, а симфония криков сливается в черную массу и проникает под хожу словно опасный наркотик, въедаясь в кровь и мышцы. Грешники и праведники одинаково громко плачут, когда горят заживо. Что это было за чувство? Почему оно вело Олега на верную смерть? А любил ли сам Волков жизнь? Наверное любил, раз за разом возвращался с того света. А зачем же снова шел в огонь? Наверное дело было в том, что Жизнь и Смерть для Олега пахли одинаково: порохом, кровью, песком. Наверное он постоянно забывал, что может быть по другому. Что Жизнь на самом деле источает аромат безделиц, пустяков и нелепиц. Наверное потому, что Война не рождает героев, не становится спасением. Война — это страшно. И однажды нырнув в ее омут, ты не сможешь вынырнуть сам. А вынырнув, никогда не забудешь ее цепкие руки у горла. Олег бы не смог вернуться сам. Вместо крови по венам текли ложная эйфория и адреналин. Он безумно скучал по другу, но не смел и думать о возвращении. А потом репортаж. И самый родной человек, обвиняемый в куче смертей. Олег думал, что Сережа будет пахнуть как Война. В жестоком взгляде, что смотрел с экрана безумно-золотым цветом горело знакомо безумие и жестокость. Но Сережа пах сожалением, болью, слезами и любовью. И вдохнув его запах, Олег понял, что больше не вернется на службу. Хватит. Достаточно навоевался. И платой стало здоровье близкого человека. И пусть губительная смесь еще плескалась в крови, чужие слезы выжигали ее капля за каплей. Сережа пах любовью. Разбитой, раненной любовью. И находясь рядом, Олег наполнял ею свои черные легкие и учился заново любить. Учился быть аккуратным. — Сереж, как ты? Голова не кружится? Разумовский мотает головой. — Знаю, спрашивать такое не совсем корректно, но ты будешь есть? — Нет. — всхлипывает Сергей. — Сейчас кусок в горло не полезет, прости… — Я понимаю. Тогда хотя бы чай выпей. Сергей мотает головой. — Сереж, надо. Иначе сил для борьбы не будет. А нужно, чтобы силы были! Иначе, как ты поправишься? Олег тихо и нарочито ласково воркует ему на ухо, подталкивая к стулу. — Если честно слабость есть… — признается Рыжий. — Хорошо, тогда давай я отведу тебя в спальню и там ты попьешь чайку? Пожалуйста, Сереж. — А ты поможешь ему? — Кому? Птице? Конечно. — Ты не ненавидишь его? — уточняюще спрашивает Сергей. — Нет. Я не совсем одобряю его действия, но не ненавижу. — Это хорошо. — очередной всхлип сорвался с его губ. — Я так виноват перед ним… — Ну полно-полно! — Олег ерошит рыжие волосы. — Это мы все сядем и обсудим вместе чуть позже. А пока не забивай голову. Очевидно разговор будет тяжелым… Разумовский снова всхлипывает, но мужественно кивает. И, хоть и с дрожащей губой, но старается сделать спокойное лицо. Почти сам поднимается по лестнице и закутывается в теплое пуховое одеяло. Мелкими глотками начинает пить чай и кивает на дверь: «Помоги ему, пожалуйста. Я в порядке.» Волков кивает. Не без тревоги оставляет Сережу одного. Мельком бросает взгляд на часы, прикидывая не успел ли Пернатый наворотить дел за сорок минут отсутствия. В доме снова тяжелая тишина. Только доски скрипят под крепкими сапогами. Если надо Олег может ходить бесшумно словно неуловимый шиноби, готовый катаной снести с плеч не одну сотню голов ради конечной цели, но сейчас в этом нет надобности. В ванной комнате плотно прикрыта дверь. На стук реакции не следует и Олег тянет ее на себя. — Да вашу ж мать… — обреченно под нос выдыхает бывший наемник. Весь пол испачкан в вязкой черной крови. Из-под ванны торчит грязное лезвие ножниц. Откуда они в ванной? А на четвереньках шатко стоит Хтонь, виляя из стороны в сторону. Взгляд затуманен. С губ капает слюна вперемешку с кровью. — Я же просил ждать меня! Аптечка едва не выпадает из рук. Хтонь на речь не реагирует, хрипло дышит. И…кажется плачет. «Естественно плачет! — одергивает себя Олег. — Отхерачить нервные окончания не заточенными ножницами! Это ж пиздец…» Человек бы точно умер от болевого шока. Этот же впал в прострацию и кажется ничегошеньки не соображает. Волков садится на корточки. Отодвигает шторку грязных рыжих волос. — Птица, посмотри на меня. Золотой Взор не прояснятся. От ласкового прикосновения Птица дергается как от удара. — Ну зачем ты это сделал, глупенький… Тело обмякает в черной луже. Олег в удивлении замечает, что рванные раны хоть и выглядят дерьмово, но заживают быстро. Не так хорошо как у Разумовского, но процесс идет. Волков подсовывает под нос Птице ватку со спиртом. Едкий запах щиплет ноздри. Оглушительно застонав, Хтонь приходит в себя. Острые зубки впиваются в губу. Вместе с сознанием приходит и адская боль. Олег открывает заготовленный заранее шприц. Зрачки в желтых глаза расширяются. — Что ты удумал, гадина… Животный ужас кажется в миг овладевает им. — Не позволю… БОЛЬШЕ НЕ ПОЗВОЛЮ! — Тихо ты! Тихо! Это обезбо… Олег не успевает договорить. Ему в лодыжку прилетает неслабый удар ножницами. Волков шипяще матерится. Правду говорят — загнанный зверь кусает еще яростней. Красное пятно распускается цветком на продранной штанине. Мужчина обхватывает лезвие ладонью, забирая острый предмет из рук. — Успокойся! Зачем мне вредить тебе, если я уже спас вас обоих? Там обезболивающе. Тебе легче станет. Не слышит. Птица не слышит. В голове шумит, а мозг генерирует только приказы — рвать, потрошить, защищаться. Олегу приходится приложить двойные усилия, чтобы вколоть эту проклятую ампулу. — Дыши, Птичушь. Дыши. Все будет хорошо. Сейчас подлатаем тебя и пойдешь отдыхать с Сережей. Сережу помнишь? Он переживает за тебя! Олег гладит по волосам того, кто запросто может в панике, если не прикончить, то сильно покалечить. Колотая рана отдает резкой, пульсирующей болью, но Волков, как ни парадоксально, не чувствует злости к Птице. Только лютую, священную ярость к тем, кто довел его до такого состояния. — И я тоже переживаю. — вдруг добавляет мужчина, сам того не ожидая. А потом понимает, что по сути не врет. Препарат медленно действует. Птица озирается, ощущая смутное облегчение. Олег же благодарит всех существующих Богов. — Где Сергей? — Наверху. Заставил пить чай. — Это хорошо… Это правильно… Рыжий опирается на раковину и медленно встает на ноги. Бросает взгляд на Олеговну рану. Цыкает. Касается Волкова ледяной рукой. Шрам остается, но кровь перестает смешиваться с черной вязью на полу. — Без обид, Волче. Я не особо тебе доверяю. — Я только перебинтую. Остальное ты уже сам сделал. Очумелые ручки блин. — Они не отрастут. Чего долго мусолить. Были, да сплыли! — голос дрожит. «Это ведь огромная потеря для него.» — понимает Олег. Это ужасная жертва, жестокий выбор между двумя одинаково важными вещами в безрадостной Хтоньской жизни. И Птица пытается держаться, из последних сил отпуская шутки, всем видом показывая, как ему плевать. — Как так получилось, что он увидел? — Наш чистюля приходит в норму и изволил возжелать не вонять как мусорка. — язвит Рыжий. — А потом меня уговорил. Не стоило обнажать это перед ним. — Ты же не планировал вечно это скрывать? — Как раз таки да! Планировал. Но снова ступил. СНОВА! Птица уже не сопротивляется попыткам смыть с него кровь и грязь. Лишь кромсает острыми зубами нежную кожицу губ. В конце концов Олег прижимает ватку с перекисью и к губам. Хтонь шипит, но не отстраняется. — Эй, Волче… — Угум? — А ты правда их всех убьешь? — Конечно. — чуть приподнимая уголки губ, говорит бывший наемник. — С особой жестокостью? — склоняет голову на бок Птица. — С особой жестокостью! — охотно подтверждает Олег. Вот куда остатки нефти в крови можно слить. Он убьет каждого, кто причинил вред его Рыжикам. Его Рыжики. В порыве необъяснимой нежности Волков чуть-чуть дует на ранку. А Птица вдруг реагирует на этот безобидный жест поддержки совсем не по «Птичьи». На миг кажется, что это маленький Сережа сидит — расстроенный и испуганный. Рыжая голова падает на грудь. Хтонь обнимает себя за задрожавшие плечи. — Ты чего… А потом по-детски горько выпятив нижнюю, ту самую раненную, губу Птица плачет.