Не забирай его у меня

Горячо. Языки огня лижут спину, в воздухе пахнет палеными перьями и какими-то горькими травами. Дышать тяжело, глаза горят и кажется скоро потекут по щекам раскаленными ручейками. Не видно ничего. Лишь обжигающее оранжевое марево вокруг. Он смотрит на свои окровавленные руки, потом на куриные тонкие ножки, стоящие на кучке непотухших углей. Пожар сосредоточен на нем одном. Хочется взвыть, но крик сливается с грозой. Да! В небе бушует гроза. Дождь льет плотной стеной, но никак не потушит пламя. Огненные языки больно жалят и хочется плакать. Никто не может ему помочь. Никто не хочет. А вокруг люди. Люди. Много людей. Они словно подхваченный ураганом листопад в бешеной пляске кружат и кружат вокруг, но не помогают. Они его и подожгли. Кто он такой? За что эти люди так с ним? Он не может вспомнить. Лес бушует. Деревья трепыхаются на ветру, стегая ветками горелую плоть и сломанные перья. Бьют со всей злобой, прямо по чернеющим от крови ранам. Небо ревет в исполинской, неудержимой ярости. Капли дождя ощущаются кислотным ливнем. А люди кричат и кричат. Водят хороводы. Птичий вопль раздается на землей. Затихает гроза, не горит больше адский огонь, не шумят гордые деревья своими тяжелыми кронами, люди в страхе склонили головы. Тишина. Но от нее так болят уши… Неужели это он прокричал? Нет… он такой слабый и жалкий. Он так не смог бы. Это кто-то мощнее, кто-то сильнее. Он опускает полуослепшие от слез и гари глаза. В черной как перезревшие плоды смородины луже отражается потрепанное, обгорелое создание с двумя уродливыми обгоревшими образинами костями торчащими из спины. Он плачет от своей ничтожности. А некто сильнее с легкостью поднимает его на ладонь. У этого некто глаза как две ярко сияющие звезды. Их холодный свет приятно морозит раны, но он знает, что им недовольны и не простят слабости, не простят позорного провала. Он не смог защитить себя. Он — слабое звено. Слабых ненавидят. Слабых оставляют позади. И его не пощадят за немощность… Чужие крылья такие мягкие и теплые. Хочется коснуться на прощание. Он тянет пальцы к гладким перьям, но в последний момент отдергивает их. С кончиков с неприятным хлюпаньем будто потекший воск или горячая смола стекает сгоревшая кожа. Он не хочет запачкать своей слабостью того, кто вызывает восхищение. Каменная тюрьма смыкается над головой. И в последнее мгновение перед тем, как тьма навсегда поглотит мерзкое сломанное тельце, он вдруг смотрит не своими глазами, а будто звездами того Сильного. Смотрит в золотые омуты боли. И на догорающие за спиной крылья.

***

Птица не может с уверенностью сказать — кошмар ли это, навеянный проведенным временем в лапах Рубинштейна, его позабытое прошлое или все сразу. Тревога смыкает свои холодные ладони на горле — не смертельно, но ощутимо. В груди поселяется ожидание чего-то грядущего. И когда Олег объявляет о том, что ему нужно уехать на пару часов, предчувствие с удвоенной силой начинает грызть изнутри. Волков оставляет Разумовскому ключ от комнаты с оружием. Птица видел, как Сережа прячет его потайной карман на теплой кофте. Наивный. Думает, что он не найдет. Вертя тонкий стебелек сигареты, Птица долго не решается закурить. Он видел, что Волков постоянно на подсознательном уровне пытается нащупать пачку и затянуться. Что в фургоне, что после неудобного разговора в ванной, что после рассказанного секрета о Вадике, мужчина дымил как паровоз, шугаясь по углам как малолетний школьник, стараясь не попасться на глаза Сереже. Сам Сергей никогда не курил. Даже в годы подросткового бунта ни разу не попробовал. Лишь ворчал на Олега за периодический запах дешевого табака от куртки. Следовательно и у Птицы не было шанса попробовать. Ничего не получается. Сначала колесико зажигалки больно царапает палец, не загораясь, потом сигарета вообще выпадает изо рта. Раскуриваться она упорно не желает. Сзади раздается смешок. — Ты не ту сторону поджигаешь. Птица ощутимо вздрагивает. Сергей стоит за спиной и ухмыляется. Стыд обжигает до кончиков перьев. Но кажется Разумовский не злится и не спешит высмеивать его неуклюжесть. Присаживается рядом и расслаблено выдыхает. — Да и надо оно тебе? — Это не мое! Это Олега! — мстительно сдает Волкова Птица. Сережа посмеивается. — Ты сегодня рано вскочил. Спи иди. Девять утра всего. — скрывает смущение за привычным ворчанием Хтонь. — Я и не ложился после ухода Олега. Как думаешь долго продлится его поездочка на «пару часиков»? — Злишься на него? — Немного. — признается Сережа. — А еще нервничаю, капец… В последний раз подобное обещание растянулось на года и …кхм…я думал, что он умер. Его передергивает. Птица жмется чуть ближе. — Боишься, что сбежит твой Волчик? — Боюсь. Хоть и знаю, что это глупо. Он столько сделал для нас, даже из мертвых восстал, — Разумовского пробивает на нервный смешок. — а я не доверяю ему. В смысле…доверяю, но… кхм…как бы объяснить. Просто…просто всем очень сложно, вот! Рыжая макушка ложится на так во время подставленное плечо. Птица позволяет себе несмело зарыться пальцами в мягкие волосы. — Вроде умом понимаю, что Олежек может себя защитить, но… Блин. Не могу… просто… Я должен внести хоть какой-то вклад! Хоть как-то помочь… — Лучшая помощь это не мешать! — фыркает Птица. Его птенец в своем репертуаре! Чуть полегчало и сразу в бой — спасать сирых и убогих. Что ж, в этом весь Разумовский. — А тебе знакомо это чувство? Когда хочешь защитить дорогого человека, даже если он и сам способен это сделать. — Нет. Ты всегда был нюней, так что с этим проблем не возникало! — Птица!!! Хтонь дразняще высовывает кончик остренького, черного языка. — Нюня и плакса! Вот почему я называю тебя Тряпочкой! — Вот же вредный комок перьев. — вздыхает Разумовский. — Уж какой есть! — пожимает плечами Птица. — Сам меня домой принес. Разумовский слабо толкает его головой в плечо. Двойник чуть крепче обнимает его. На мгновение кажется, что так было всегда. Что времени, когда Разумовский боялся и ненавидел мистического близнеца — не было, и Птица научился обнимать Сережу без грызущего изнутри червячка сомнения и страха — бывший миллиардер оттолкнет его и снова посмотрит с былым разочарованием. Сережа вдруг сдавленно хмыкает. — Ты чего? — Я нашел тебя в мусорке. — Чего? — То яйцо с неоперившимся тобой. Я вытащил его из урны. — Твою мать… — Птица со стоном откидывает голову под звонкий смех Рыжего. — Я вполне бы мог прожить без этого знания. Засранец веселится. — Боже…как ты вообще додумался заглянуть туда? — Я фа-антик выкидывал. И п-п-повис на самой урне. А она перевернулась. И все высыпалось. — хихикает он. — Яйцо трещиной пошло по краю. Я испуга-ха-глся и побежал с ним домой. — Зачем? — ЗА СКОТЧЕМ! — Сережа уже откровенно хохочет. — А можно хотя бы сцену моего купания в кастрюле не вспоминать? — закатывает глаза Хтонь. Сергей едва не икает от смеха. — Прости-прости. Не знаю, что на меня нашло. Но это так смешно… — Это нервы, Птенец. Нервы. — примирительно шепчет Птица в медную макушку. — Фух…аж дышать тяжело. — Держись. Хорошо все будет. Хтонь ласково гладит его по голове, чуть щурясь от мимолетной искры боли, пробежавшей по позвоночнику. Пальцы полностью зажили и больше не нуждались в перевязке, в отличии от многострадальной спины. Ее он старается лишний раз не напрягать. — Они захлебнутся в моей мести. — сдавленно шипит он. — Птичка, ты опять?! — возмущенно пихает его в бок Разумовский. — А что? Я-ничего! — простодушно хлопает ресницами Птица. — Ух и задам я тебе жару, когда ты окрепнешь. — обещает Сережа. — Сам сначала научись ходить, не сшибая углы. — Сволочь ты пернатая. — Но ты меня любишь! — слова срываются прежде чем он успевает обдумать их. Сердце замирает. Противный холодок ползет по рукам, а дышать становится тяжелее. — И не поспоришь же. — соглашается Разумовский и вся тяжесть словно воздушный шарик улетает ввысь. В глазах начинает печь. Птица зарывается в рыжие волосы лицом, пряча слезы облегчения и радости, но Сережа все-таки замечает ту резкую перемену. — Птичка, я люблю тебя. — смущенно шепчет он. — Правда люблю тебя. Несмотря ни на что. Хтонь едва сдерживается, чтобы не спросить, а кого все ж больше — его или волчару бешеного — но понимает, что все испортит этим. — Я тоже, Птенец. Я тоже. — Несмотря ни на что? — Несмотря ни на что. **** Остатки костра почти совсем истлели. Ветер больше воет. Повсюду черный пепел и тяжелая тишина. Они медленно оседают на окровавленный снег. Темная фигура, сидящая около догоревшего хвороста, смиренно качается взад-вперед. Огромная, необъятная. Ее контур нечеткий. Словно тело этого существа состоит из огромных кустистых облаков или густого тумана, на который пролили черную гуашь. Хочется уйти. Убежать, пока оно не обернулось. Но ноги сами несут поближе, несмотря на жуткий страх и общее чувство инородности. Будто само Нечто хочет, чтобы на него посмотрели. Разделили с ним его скорбь. Но по кому оно беззвучно плачет? Кого потеряло? Мощные крылья опущены. Лишь слегка дрожат от холода. Может ли оно замерзнуть? Чужая боль словно снежинки опускается на плечи, проникает внутрь и достигает самого сердце. А сердце жмет. И слезы катятся одна за одной по щеке. Их не утереть. Руки не слушаются. Так и приходится стоять-плакать. Плакать вместе с кем-то сильным, могущественным, способным свернуть тебе шею, но в то же время таким разбитым на кусочки. А потом оно поворачивается. Звезды — глаза потухли. И от этого так горько на душе. Острая когтистая рука сжимает серый камень. Сначала кажется, что этот камень разобьет голову, но нечто не спешит разбираться со свидетелем своей слабости. Лишь протягивает камень — мол, возьми! Не взять нельзя. Своя рука человеческая, с выпуклыми венами и старческими пятнами. Он — старик? Шепот ощущается снежной лавиной. — Защити… Сбереги… Не дай обидеть… В этом шепоте сливаются хор тысячи мужских и женских голосов. Оно говорит певуче, растягивая слоги, играя с тональностью и тембром. — ###########…вернусь…#####… Камень тяжелый и почему-то горячий. А внутри словно бьется живое сердце. Мощные крылья закрывают фигуру полностью. И издав мощный рев, пробудивший ото сна весь лес, нечто вспорхнуло ввысь стаей громких, каркающих ворон. — БЕРЕГИ ЕГО!!! — грохочет лес. — БЕРЕГИ ЕГО!!! — свистит ветер. — БЕРЕГИ ЕГО!!! — горланят черные птицы. — Сберегу. — шепчет собственный голос. Такой хриплый и слабый. Осознание, что никакой это не камень, приходит спонтанно. Это же яйцо. А внутри теплится жизнь!!! Счастье. Беспричинное счастье заполняет грудь. Хочется прижаться щекой к горячей стенке скорлупы. И нет смысла противится этому желанию. — Сберегу! Сберегу!!! Теперь это самое ценное сокровище.

***

Птица просыпается от того, что его осторожно трясут за плечо. Парень морщится, пока садится на кресле и разминает затекшие конечности. Слишком часто его клонит в сон. Слишком детальные снятся кошмары. Слишком сильно ощущение, что когда-то в этих кошмарах принимал участие лично он, но память все еще глуха к просьбам подать что-нибудь конкретное. — Надолго меня вырубило? — недовольно спрашивает Хтонь. — Часов на восемь. — Снова надолго. Почему не разбудил? — Тебе надо копить силы. — Да я и так сплю сутками! — А еще переодически тратишь их на меня. — Это необходимая мера. Не знаю, что за препараты тебе давал этот ублюдок, но последствия от них не получилось убрать полностью! До сих пор! — Не перетруждайся, пожалуйста. Все не так уж и плохо. — Тц… — закатил глаза Птица. — Ладно проехали. Так что-то случилось или… — Ничего не случилось. Олег вернулся. И принес книгу со странными символами. Сердце громко бахнуло и замерло. — Ну и? — Пожалуй тебе нужно на это взглянуть. Книга дышит на ладан. Корешок держится на частном слове, страницы пожухли и налились желтым цветом. В основном в ней выцветшие рисунки костров и вязь непонятных символов. Такие же были на коже экзорциста. Птица не может прочесть ни строчки, но чувствует непонятное родство, исходящее от них. Он вспоминает свои сны. А потом перевернув одну из страниц, натыкается на неровный набросок со знакомой нечеткой фигурой. — Ребят… — голос предательские дрожит. — Не думаю, что могу прочесть здесь хоть что-то. Олег пожимает плечами. Видно несильно надеялся на него. Обида на миг царапает изнутри, но огромная Волковская ладонь легонько сжимает его плечо. — Жаль экзорциста рано грохнули. За языка сошел бы. Хотя… кто знает, что эта тварина могла вычитать. Может прокляла бы или напиздела с три короба. Волков шарит по карману, но одергивает себя. Сергей закатывает глаза, но протягивает ему пачку сигарет. Олег с благодарностью смотрит на Рыжего и с наслаждением затягивается. — Кароче, не парься, Пернатый! Справимся. — Письменность мне не известна. — продолжает Птица. — Но вот это. — он показывает полустершийся набросок. — Это было в моем сне. — Сне? Птица сглатывает. Он должен полностью доверится. Так будет лучше. Одна голова хорошо — три лучше. Так будет правильно. Наличие секретов может уничтожить хрупкую гармонию. Так хочет Сережа. И…он сам? — Да. И это разговор не на пять минут. — Хорошо. — Олег мягко улыбается. — Тогда я поставлю чайник.