Кошмар в лесу или в сердце?

Проснувшись чуть позже обычного, Антон в панике оглянулся — но, к счастью, быстро вспомнил: сегодня суббота. Выходной. Можно было выдохнуть. Он уже собирался встать и умыться, как в комнату влетела Оля — его младшая сестра, всё ещё с сияющими глазами ребёнка. — Тоша, ты опять всё проспишь! Вставай давай, мама уже ругается! — скакала она вокруг кровати. — Угу, понял... Сейчас встаю. Ещё пару минуточек только… — пробормотал Антон, протирая глаза. — Иди спускайся, я сейчас. Оля убежала, оставив его одного. Антон натянул тёплые штаны с начёсом, вязаный свитер, умылся и спустился на кухню. Завтрак уже почти стал обедом — яичница, несколько печенек и тёплый чай. Мама с утра уже ушла по делам, оставив еду на плите. Поев и немного посидев в тишине, Антон поднялся к себе. Но, усевшись, не мог найти себе места. В голове всё ещё вертелся вчерашний диалог с Катей — фразы, её румянец, дверь, захлопнувшаяся перед носом. Всё это не отпускало. Он посидел так пару минут. Потом резко встал. Накинул куртку и, предупредив родных, что выйдет на прогулку, направился к дому Смирновой. Он знал, где она живёт. Не раз провожал её — пока всё не стало странным. Пока она не стала… другой? Или он стал другим? Дорога до её дома пролетела как в тумане. У ворот Антон на мгновение остановился. Он знал, что Лилия Павловна в субботу часто уходила в школу — проверять бумаги, ставить оценки. Страх был не от взрослой. Страх был от неё. От Кати. Он постучал. Раз. Два. Три. Ответа не последовало. И он снова погрузился в мысли. «Может, зря пришёл?.. Вчерашний день — это ж сплошная неловкость… Что я вообще творю?.. Она... она меня отталкивает. Или мне только кажется? Будто я для неё чужой… Хотя, черт побери, мы же с шестого класса рядом...» Он вздохнул. Смотрел в пол. Словно проваливался в себя. — Петров! Голос Кати вырвал его из пелены. Она стояла на крыльце и смотрела на него с недоумением. — Чего пришёл, а? Мало тебе вчера было? Антон откашлялся, чуть стесняясь: — Я... пришёл извиниться. И… кое-что уточнить. — Это что же? Он пытался подобрать слова. Будто кто-то положил кирпич на язык. Фразы давались тяжело. — Петров, мне холодно. Либо заходи, либо уходи. Мне ещё убираться надо. И тут Антона осенило. — А давай я помогу тебе? Катя посмотрела хитро, прищурилась, и, чуть улыбнувшись, сказала: — А ты, оказывается, умеешь быстро соображать, несмотря на то, какой сонный бываешь. Ладно. Пошли, помощник. Она цокнула языком, развернулась и открыла дверь. Антон быстро разулся, повесил куртку, и, немного растерянно, спросил: — Кать… а куда идти? — Ах, Антон… — с нажимом сказала она. — Иди прямо в зал. Я сейчас подойду. Катя ушла в другую комнату, а Антон, собравшись с мыслями, огляделся. Зал был не самым большим, но уютным. Он быстро сообразил, где можно начать уборку — видно было, что пыль скапливалась у ножек мебели и под подоконником. Ориентируясь на собственную логику и на звук шагов Кати, он начал двигаться в нужном направлении. Но в тот момент, когда он хотел спросить: — Кать, а где… средства для уборки?.. Он повернулся — и замер. Катя уже вернулась в зал. И стояла, скрестив руки на груди. Она была в светлой, тёплой одежде, на рубашке — мелкие клубнички. Юбка подчёркивала лёгкость, и вся она будто светилась. Простой домашний образ, но настолько… живой. Антон потерял дар речи. Мечты, фантазии и слабое чувство забвения — всё накатило одновременно. Он буквально застыл, впившись взглядом. И, наверное, смотрел бы вечно, если бы... — Петров! Петров, ты с этой планеты вообще? — раздражённо, но с лёгким смущением, сказала Катя. — Вчера был как загипнотизированный, сегодня снова. Что с тобой такое? Она прятала неловкость за возмущением, но взгляд всё же выдал её — тоже немного смущённый. — Так, вон пылесос. Остальное потом. Я пока займусь влажной уборкой, ты — пропылесось. Антон, словно дёрнули за шнурок к жизни, кивнул: — Ага… Он сделал шаг — и тут же с глухим звуком врезался коленом в диван. — Ай!.. — простонал он, схватившись за ногу. — Товарищ Петров… — с деланным укором подскочила к нему Катя. — Ты в очках ходишь, а не видишь, куда идёшь? Что с тобой? — Всё нормально, сейчас… пройдёт. Только скажи, где… пылесос, пожалуйста. В ответ — мощный щелбан в лоб. — Ай! За что? — За дурацкость! — строго сказала Катя. — Пылесос — вот он! — показала пальцем на стоящий у стены блестящий аппарат. — Я за шваброй, не мешайся. Катя направилась к ведру с тряпкой, а Антон, потирая лоб, подошёл к пылесосу. Оказалось, это была одна из новеньких моделей — явно не из советской эпохи. Он включил аппарат, нашёл розетку и принялся убираться. Удивительно, но уборка шла легко. Несколько минут — и уже чисто под диваном, потом под полкой, вдоль стен. Катя тем временем занималась влажной уборкой, и они почти не разговаривали. Но тишина не тяготила. Она была какой-то… домашней. Антон чувствовал себя странно живым. Словно после долгой болезни, когда снова можешь дышать полной грудью. Он смотрел на Катю и ловил себя на мысли, что даже уборка рядом с ней — это почти праздник. Он хотел что-то сказать. Но слова будто застряли. Как пыль, осевшая в уголке груди. Антон, уже изрядно подуставший от уборки, стоял, держа пылесос, как старое знамя. Конечно, с уборкой он был знаком — помогал дома не раз. Но тяжесть слов, которые хотел сказать Кате, была куда больше любого ведра или пылесоса. Он глубоко вдохнул и решительно направился к ней. В этот момент Катя как раз закончила выжимать тряпку, смахнула прядь со лба и повернулась. — Кать, нам нужно поговорить. — Ну что ещё, Петров?.. — отозвалась она с усталым вздохом, собираясь сказать «гадюка» — её привычное, почти ласковое колкое прозвище — но не успела. Антон стоял слишком близко. Слишком. Она покрылась румянцем. Он будто разлился от щёк до кончиков пальцев, заполнив её с головы до ног. Его взгляд был прямым, внимательным, но в нём не было ни вызова, ни стеснения — только искренность. Между ними словно стояла невидимая стена. Прозрачная, как плёнка, что дрожит между прикосновениями. Недосказанность. Недопонимание. Страх. Антон заговорил. Тихо. Тепло. — Кать… Я, возможно, выгляжу странно. И глупо. Всё это время… я, может быть, вёл себя как идиот. Но я честно хочу извиниться. За то, что недоговорил. За то, что, может, испортил тебе настроение. Я не всегда понимаю, что со мной происходит… и не хочу, чтобы ты страдала из-за моей глупости. Он выдохнул. — У меня внутри — буря. Я не знаю, как это объяснить… С тобой мне… легко. Спокойно. Приятно. И пусть это звучит нелепо, но всё, что было с нами с шестого класса — все эти подколки, язвительность, уколы — это же была игра. Кошки-мышки. Но я всё это время пытался понять тебя. Почему ты реагируешь так, как реагируешь? Почему мне важно это? Катя молчала. Но в её взгляде, в дрожащих губах, в пальцах, чуть сжавших край рубашки, уже не было злости. Не было и смущения. Там было что-то другое. Тихое. Тёплое. Настоящее. Она сделала шаг. Потом ещё один. И поцеловала его. Тихо. Нежно. Терпко, словно клубничное варенье на губах. Антон замер. Его сердце стучало где-то в ушах. Он ответил на поцелуй неловко, как будто боялся сделать больно. Но потом… отпустил. Почувствовал, как изнутри разгорается тепло. Как он дышит ей. Но воздух кончился. Им обоим стало не хватать дыхания. Катя отстранилась, и оба задышали, тяжело, почти в унисон. Будто после экзамена. Будто после марафона. И в тишине, которая повисла между ними, не было больше стен. Как только буря эмоций утихла, и остался только сладкий осадок тепла, словно клубничное варенье, растекающийся по груди, Антон хотел что-то сказать. Но Катя его опередила: — Тош… давай продолжим уборку, — вдруг сказала она. — Я… понимаю, что ты чувствуешь. У меня это тоже происходит. Она взялась за свою косу, провела по ней ладонью, будто успокаивая, и перебросила на другое плечо. Затем чуть сжала губы, сосредоточилась: — Я тоже давно хотела тебе признаться. Но ты… ты ведь вообще не замечал меня. Был одержим этой… Морозовой. Я не понимала, что ты в ней нашёл. Ты буквально был прикован к ней, и мне не с кем было соперничать. Хотя ты знал меня дольше. Знал, как я себя веду, знала, какая я колкая. Да, я была токсична, я вела себя как ведьма… Но всё это время... я... я любила тебя. В этот момент раздался щелчок входной двери. — Кажется, мама вернулась! — Катя резко дёрнулась. — Прячься! — Что?! Куда?! — опешил Антон. — В шкаф, дурак! — зашипела она и, толкнув его к дверце, начала впихивать внутрь. В шкафу было тесно. Вещи давили со всех сторон, но Антон, не задавая вопросов, юркнул внутрь. Катя подбежав к вещам у прихожей, взяла их и словно фурия, а после бросила за вешалки, прижав дверцу — и отошла встречать мать. Лилия Павловна, видимо, что-то забыла, потому что медлила у входа, собирая бумаги. Катя успела отрегулировать взгляд, скинуть панику и открыла дверь. — Мама, ты чего так рано? Ты же говорила, что вернёшься позже. — Быстро разобралась с документами, вот и решила не задерживаться, — прокашлялась Лилия Павловна. — А ты что, не ожидала? — Да нет, просто... обычно ты дольше, вот и всё. Я уже прибраться успела, — сказала Катя, чуть выпрямившись, будто отчитывалась. — Молодец, — кивнула мать и вошла. — Только ты не забывай: не люблю, когда ты со всякими мальчиками общаешься. Эти ученики меня уже доводят, честно. Особенно Пятифанов и Игорь. А если ещё и Петров к ним примкнёт — вообще конец. Из него же ничего не выйдет. Антон замер в шкафу. Тихо, как мышь. Только сердце колотилось в ушах. Катя, услышав это, вспыхнула: — Мам, Антон — нормальный. Просто он чудной. Но он... он не такой, как они. — Всё, — отрезала Лилия Павловна. — Я не хочу об этом говорить. Я в своей комнате. Не спорь. Шум шагов, недовольное фырканье — и тишина. Антон остался в темноте, в тишине, и только теперь начал понимать, какой на Катю оказывается нажим. Почему она такая — колкая, закрытая, "гадюка". Он знал, что такое. Его семья была не лучше. Родители ругались. А он и Оля стали чем-то вроде нейтральной зоны. Он вдруг понял: может, любовь и начинается не с объятий, не с поцелуев — а с того, что ты впервые по-настоящему понимаешь другого. Когда всё утихло, и дом вновь наполнился тишиной, в ней всё же прятался звук. Едва уловимый — как тихое поскрипывание, как дыхание ветра — но это были схлипывания. Катя сидела у своей кровати, лицом уткнувшись в колени. Она не рыдала — просто тихо, словно котёнок, обиженно шептала в слёзы. Антон, стараясь не задеть вещей, выбрался из шкафа. Тихо подошёл, присел рядом и мягко сказал: — Кать, не плачь. Всё будет хорошо... Катя только плотнее прижалась к себе. Говорила, почти не отрываясь от коленей: — Ничего уже не будет нормально... Она будет контролировать меня до старости. Я выйду замуж за того, кто ей подойдёт. Всё будет по её указке... как у принцессы в замке. Только без сказки. Всё — по указке злой мачехи. И всё равно этого будет недостаточно. — Ну, Кать… ты преувеличиваешь… — попытался улыбнуться Антон. — Ну… может, я половину и не услышал, но… Может, стоит попробовать что-то изменить? Он прищурился, задумался. — А! Придумал! Давай ты у меня переночуешь. Скажем твоей маме, что нужна помощью по урокам. Всё равно по радио передавали, что в понедельник или вторник обещают сильный буран. А потом… скажешь ей, что не сможешь вернуться — буран, связи нет, ну, ты поняла. Всё сработает. Отличная идея! — Антон, она в такие сказки не поверит. Да и ты стал хорошо учиться… — Не переживай, Катя, я всё устрою. Ты только доверься. Я обещаю — я помогу тебе немного забыться. Катя подняла на него взгляд. В нём — растерянность. Отрешённость. — Так ты всё слышал... — шепнула она. — Катя… — Антон чуть запнулся. — Я… Я постараюсь... Он посмотрел на неё, на её косу, на покрасневшие глаза. — Я нарисую тебя. — Ты серьёзно? — вскинулась она. — Помнишь, в шестом классе ты просила меня нарисовать тебя? Катя улыбнулась. Смущённо, как тогда. — Смотрю, ты хочешь помочь… Но ладно. Поверю тебе. Никогда в таких авантюрах не участвовала. Но, знаешь… попробую. — Я Ромку с Бяшей подговорю. Помогут. — Только не они, — вздохнула она. — Если мама узнает, что эти двое творят какую то фигню, как обычно они делают, то они не перейдут в следующий класс. — Ладно… придумаю что-нибудь. Уже темнеет. Мне надо идти. Но завтра с утра созвонимся. Всё обсудим. План будет. Он встал, начал собираться. Но Катя вдруг остановила его. — Постой… побудь со мной ещё немного. Антон вернулся. Сел рядом. Молча. И мягко обнял её. — Ты не договорила. Что ты хотела сказать? Катя опустила взгляд. Руки чуть дрожали. — Я… я хотела признаться тебе ещё с шестого класса. Как только ты перевёлся к нам. Она подняла глаза. — Я люблю тебя, Антон Петров. Очень сильно. Сильнее кого-либо. Антон замер. Словно весь день сжал его — и теперь отпускал. Внутри — буря, эмоции, тепло. Он смотрел на неё. И видел не "гадюку". А ту, которую всегда пытался понять. Он обнял её крепче. — Я тебя тоже люблю, Катя. Очень сильно. Они посидели так ещё немного. Просто рядом. Просто молча. И в этой тишине было столько слов, сколько не вместит ни одно письмо. Позже Антон собрался. Вышел. И, словно зайчик, несущий на спине тепло, которое получил, вернулся домой.