Кошмар в лесу или в сердце?

Наступило воскресенье. Антон проснулся рано, но не чересчур — где-то около семи утра. Сквозь шторы в комнату медленно просачивался зимний свет: холодный, но уже не ночной. Солнце только начинало пробиваться над горизонтом, зима всё ещё держала в своих снежных лапах улицы и крыши. Он потянулся, зевнул и нехотя поднялся. После обычных утренних процедур — холодной воды в лицо и привычного «да ну всё это» перед зеркалом — Антон приготовил себе лёгкий бутерброд, налил чаю и спокойно перекусил. День обещал быть ленивым. Дел не было, уроков — почти тоже, а торопиться… ну куда? Но, как это обычно бывает, спокойное утро редко остаётся спокойным. Резко зазвонил телефон. Антон вздрогнул и пошёл в комнату, взяв трубку он услышал голос — Ромка. Поднял трубку. — Тоха! Есть дельце одно интересное! — возбуждённо выдал Пятифанов, не дав времени ни на «привет», ни на глоток воздуха. — У тебя выходной, у меня выходной, короче, надо сгонять кое-куда! Антон тихо выдохнул, чтобы не услышал в трубку. — Ну и куда? Опять у тебя уши навострились? — Да с Полинкой помочь надо! — А Бяша? — с лёгкой насмешкой спросил Антон. Из трубки послышалось цоканье и обиженное сопение. — Да он… эээ… наказан. Опять. — Что на этот раз? — Ну... — Ромка замялся, — он вроде начал хорошо учиться, да? На четвёрки почти вышел, такой весь вежливый стал… — Но? — Антон приподнял бровь, хотя собеседник этого не видел. — Но… он теплицу мамкину сломал, — признался Ромка. — Ту, которую летом ставили. То ногой задел, то мячом пульнул. Короче, порвал плёнку, согнул каркас… Улетело ему знатно. — И ты к этому, конечно, никакого отношения не имеешь, да? — Ты что! — возмутился Ромка. — Я там даже не был! У меня же было… эээ… — Ага, ага. Скажи сразу, что оба развлекались. От тебя ничего не скроешь, лупоглазый ты наш. — Ой, Тоха, всё! — Ромка явно не хотел развивать тему. — Ближе к делу: встречаемся у мостика, там, где переход между улицей и парком. Ну ты понял, где. — Каждый раз удивляюсь, как у тебя словарный запас ещё не кончился. — Ну вот опять ты начинаешь, — фыркнул Пятифанов. — Давай, не выделывайся, встречаемся там. Полинке надо помочь, а мне одному влом. — Ладно, буду. Только если ты снова надумаешь затевать какую-нибудь авантюру, знай — я на этот раз в шкаф не полезу! — Ага, ага, увидимся! С этими словами Антон завершил звонок, сдерживая лёгкую ухмылку. Ну конечно. Воскресенье. Кто бы сомневался. Антон посмотрел на часы, висящие на стене кухни. Было уже далеко за восемь — пора выдвигаться. Он накинул куртку, сунул в карман перчатки и направился к выходу. Путь до места встречи шёл через лес. Давно истоптанная тропа, знакомая, как собственный рисунок. И всё же каждый раз было какое-то странное ощущение — будто лес наблюдает, будто жмётся тенью по краям. Он уже не боялся его, но иногда, особенно в одиночестве, думал: а точно ли этот лес просто лес? А дом? Поляна? Опушка? Антон так и не понял, как правильно называется их место. Он просто жил здесь. А что-то ещё — может, тоже здесь живёт. Или бродит. Но сейчас дело было не в этом. Сейчас — дело в Полине. С шестого класса, за два года, между Ромкой и Полиной что-то явно произошло. То ли они стали «не разлей вода», то ли это скрипачка просто так укротила хулигана, что тот даже материться разучился. Что само по себе было достижением. И каждый раз, когда они появлялись вдвоём, Игорь, не изменяя себе, шепеляво комментировал: — О, каблучок на, присол! За это ему регулярно доставалось. Особенно от Полины. Но сам факт, что Ромка при ней будто становился другим, был... забавен. Антон шагал по утоптанной тропе и, как обычно, мысленно блуждал. Образы, ассоциации, штрихи — всё проносилось в его голове художника. Но одно было ясно: у Пятифанова опять какая-то идея. Какой-нибудь очередной «подарок» Полине. Сюрприз. «Спецоперация», как он их называл. И, вспомнив одну из прошлых, Антон не смог не ухмыльнуться. Решил, что пошутит, как только Рома появится. И вот, спустя некоторое время, на мостик вышагивал тот самый Пятифанов. С руками в карманах, вечно торопливый, будто что-то гнал его изнутри. Антон, не удержавшись, с кривоватой ухмылкой бросил: — Ну шо, Дантес ты наш… Или кто ты там сегодня? Опять будешь кого-то играть? Или как в тот раз, когда ты в заборе застрял? А у тебя штаны… эээ, ну ты понял. Бяша ж потом ржал и называл тебя… как он там говорил?.. Ромка не дал договорить. — Тоха, завязывай! — буркнул он, не глядя в глаза, но уши у него покраснели. — Да я ж по-дружески, — усмехнулся Антон. — Привет, Ром. — Привет, Тоха. Хочешь я и тебя потом Полине сдам? — Попробуй, — Антон поднял бровь. — Только потом не жалуйся, что она тебя заставит дважды забор чинить. — Тьфу ты… — Пятифанов махнул рукой. — Давай уже, не заливай. У нас дело. Серьёзное. Полине надо помочь. — И чем мы её будем удивлять сегодня? Шариками? Песней под гитару? Или ты решил переодеться в плюшевого зайца? Ромка прищурился. — Не угадаешь. Сегодня будет нечто особенное. — Угу. Я уже чувствую, как мне снова придётся лезть в мусорный бак. — Да не драматизируй, Тоха. Это будет красиво. Ну… если всё пойдёт по плану. — Ну да, — протянул Антон. — План у тебя всегда звучит красиво. А потом начинается театр одной беды. Ромка только усмехнулся. И они пошли дальше. Потому что, ну а что им ещё оставалось? Антон с Ромой были особого поля ягоды Найти в этой парочке — хулигана и ботаника — что-то общее было бы сложно. Но не невозможно. Когда-то, в шестом классе, Антон только переехал в деревню. Его сразу же чуть не закопали в снег Ромка с Бяшей — "по доброй деревенской традиции знакомства". А теперь они вот… братаны. Хотя Ромка до сих пор называл его «лупоглазым» и «очкариком», а Антон не упускал шанса отомстить насмешкой. Ромка, по своей привычке, достал сигарету и закурил, щурясь, будто в киношной сцене из старого фильма. Антон, отойдя в сторону, чтобы не дышать дымом, сдвинул брови. — Ну так что хоть за дельце, а? Только, прошу, на этот раз без твоих «экспериментов». Я честно не хочу опять вляпаться так, чтобы потом стыдно было перед Полиной. Или её кошкой. Или её дедушкой — Да не парься, брателло, — ответил Ромка, выпуская кольца дыма, — всё на мази. В общем… хочу устроить ей свидание. Он произнёс это с такой серьёзной миной, будто собирался свататься. Антон поднял бровь. — Свидание, говоришь? Рома, мы уже не в шестом классе. Твои «романтические» идеи обычно заканчиваются либо пожаром, либо криком «держите вора». — Ну было пару накладок… — цокнул тот. — Но не сжёг же я портрет Сейлор Юпитер! Только уголочек. Её любимый. Антон только вздохнул: — Если это свидание — просто прогулка, то я тут каким боком? — Послушай, — Ромка затянулся, — ты даже докурить не даёшь, а уже распыляешься. Хуже Бяши. — Потому что каждый раз, когда я попадаюсь на твои свиданческие авантюры, я либо инициатор, либо злодей, либо гонец! Он выставил руку вперёд, будто держал свиток: — Полина Морозова, вас вызывает ваш благородный кавалер! Ромка фыркнул, но улыбнулся. — Ну скажи по-человечески. Что за свидание? — Кратко, — сказал Ромка, стряхнув пепел. — Я хочу сводить её на одну полянку. Там сейчас подснежники цветут. Но, по радио передавали, буран близится. А это значит — либо сейчас, либо потом уже будет грязь, снег и слякоть. Антон прищурился: — Ну ты и романтик. Цветы под снегом. Как символ трагической любви. — Вот именно! — сказал Ромка, даже немного воодушевлённо. — Она же любит всякую лирику. Ты мне поможешь? — А мне что будет? — Ну… не знаю… пирожок? Уважение? — За пирожок я ещё и шампанское организую, — хмыкнул Антон. — Ладно. Помогу. Но если снова будет эпизод с забором и упавшей клумбой, я вычеркиваю себя из твоих ромкомов. — Окей. Сценарий пишем вместе. Ты — мой режиссёр. — Нет уж, — вздохнул Антон. — Я просто наблюдатель. Но, чёрт побери, Ромка… если в тебе есть хоть капля чувства, то, может, из тебя и выйдет когда-нибудь нормальный человек. — Ну ты чё сразу обижаешь… И они пошли дальше, в сторону будущей «цветочной постановки». Дорога вышла долгой. Пацаны шли медленно, почти вразвалку, обсуждая жизнь и греясь воспоминаниями. Лето за летом проносилось в их разговорах: то купания в речке, то разбитая палатка, то очередная безумная идея, где всё закончилось загипсованным пальцем и вечной репликой «ну зато было весело». Они уже в девятом классе. Время, казалось, не просто летело — оно уносило за собой целые эпохи. Но, несмотря на это, одно оставалось неизменным: их маленькая «команда Вольтрона» всё так же держалась вместе. Сложно было назвать их дружбу идеальной — были и ссоры, и жёсткие приколы, и обиды. Но всё равно, когда было по-настоящему нужно — каждый знал: рядом будет плечо. Даже если это плечо только что пнуло тебя в снег ради смеха. Ромка — с его вечными авантюрами. Игорь — с загонами, фразами и неожиданной мудростью. Антон — сам по себе, но всегда рядом. И вот, размяв душу разговорами, они подошли к дому первой скрипки села — Полины. Антон хотел было поднять руку, чтобы постучать, но Ромка резко остановил его ладонью. — Братан, смотри, — начал он, понизив голос. — Дело такое. Я эту дорогу в лес точно не помню, но это даже в плюс. Ты сейчас беги вон туда, в кусты. А я выведу Полинку. Прогулка, туда-сюда. Как будем подходить — ты мне, как кукушка, маякни. И всё. Дальше я играю свою роль. Антон вздохнул. — Я всё понимаю, Ром. Но почему ты каждый раз выглядишь, как будто собираешься на репетицию свадьбы в поле? — Потому что я романтик! — с гордостью ответил тот. — Ты романтик, как я — дирижёр филармонии, — усмехнулся Антон, но, не сопротивляясь, направился в сторону кустов. Он уже почти залез, когда вдруг остановился. — Так, стоп. А какого чёрта мы вообще попёрлись сюда в восемь утра? — спросил он, глядя на солнечные лучи, только-только пробивающиеся сквозь кроны. — Чтобы успеть, — невозмутимо ответил Ромка. — Ты не думал, что она спит? — Ну, сейчас и узнаем! — бодро сказал Пятифанов и подошёл к двери. Антон покачал головой, усаживаясь между кустов. Всё как обычно. План абсурдный, рассвет не прошёл, и ему снова быть теневым участником чужой романтики. Но, несмотря на всё это, он улыбался. Потому что, как ни странно… ему это нравилось. Сидя в кустах, наблюдая, как Пятифанов нервно вышагивает перед домом, Антон начал уставать от этого монотонного процесса. Мороз пощёлкивал по щекам, кусты подмерзли, и комфортно было, мягко говоря, не очень. Но у Антона был талант — засыпать там, где другие разве что в трансе могли бы зависнуть. Он мог витать в облаках даже на перемене, а уж среди зимних елей, под шорохи снега и вдыхая аромат холодного леса, его и вовсе начало клонить ко сну. Он задремал. И мир растворился. *** Проснулся он резко. Но не в кустах, а где-то… не там. Перед глазами — заснеженная опушка, окружённая вековыми елями. Упавшие бревна, скрюченные кусты, запах зимней хвои. Мороз был колючим и звенящим, как в старых новогодних открытках. Антон, потирая висок, словно после удара, пробормотал: — А где это я?.. Авантюра с подснежниками же должна была быть… Ромка, блин… Оглядевшись и не найдя выхода, он сделал шаг вперёд — и в этот момент дунул ветер. Странный. Почти зовущий. Или даже умоляющий. Он будто тянул его вперёд. Ноги шли сами. Шаг за шагом, в лёгком тумане, через снежные заросли, через колючие ветки, что будто шептали в уши. И вдруг — среди белых сугробов и серых ветвей — он увидел её. Ту самую змею. Ту, что жила в его кошмарах. Ту, что сдавливала его в ночи, вползала на кровать и шептала в череп. Но сейчас она была… без сознания. Скрученная, обессиленная, почти прозрачная от холода. Казалось, она молила о пощаде — или помощи. Антон не думал. Подбежал, опустился на колени, начал осматривать её — ладонями, дрожащими от холода и страха. И тогда… Он обернулся. Из глубины леса, из мрака и ветра, вышли они. Те самые. Те, кого он помнил по самым страшным своим кошмарам. Чёрный Волк. Израненный, сгорбленный, но всё такой же угрожающе сильный. На его спине — Чёрная Кошка, тонкая, с блеском жестокости в глазах. Она сидела, словно на троне, и взглядом приказывала. Рядом шёл Белый Баран. Только он уже не был белым. Его шерсть почернела, будто её окунули в смолу. Он еле дышал, но шёл. Они приближались. Антон встал перед змеёй, раскинув руки. — Отошли от неё! Не дам! — выкрикнул он. — Вы меня и так в том кошмаре терзали! Не позволю, чтобы вы ещё кого-то тронули! Волк зарычал, опускаясь в стойку. Готовился к прыжку. Но Кошка ударила его когтем по уху — и зверь отпрянул, поджав хвост. Баран шёл молча. Устало. Будто понимал: тут ему нечего делать. Антон дрожал. Не от страха. От ярости. От того, что впервые… не отступал. В этот же момент, когда Антон стоял, заслоняя змею своим телом, из мрака раздался голос. Он был мягким, вкрадчивым, почти ласковым — и в то же время звенел, как серебряная цепочка по мрамору. Голос кошки. — Ты… — произнесла она, — ...поменял сторону монеты на то, что более приятно? Волк было зарычал, готовясь вставить слово, но кошка, даже не глядя, провела когтем по его загривку. — Я тебе не разрешала говорить, пёсик, — мягко, но с властью произнесла она. — Будет время — скажу. Хлопнула хвостом из стороны в сторону, будто закрывая тему. Баран в этот момент прошёл мимо, даже не посмотрев в сторону. Он был медленным, будто нес на себе тяжесть целого мира. — Толку от того, что мы тут собрались, — пробормотал он. — Всё равно змея окочурится. И не будет её. Он говорил… будто ставил точку после каждого слова. Антон застыл. Он не ожидал, что они заговорят. Голоса животных… это уже не был сон в обычном смысле. До этого он хотя бы мог логически объяснить происходящее — как с детьми в масках, свитой Алисы. Странно? Да. Пугающе? Безусловно. Но объяснимо. А здесь… Это было иное. Это было как будто изнутри. Как если бы сам лес заговорил. Он стоял, не зная, что сказать. Мысли бегали, трещали, сбивались. И тут голос волка, которому наконец позволили говорить, прорезал пространство. Голос грубый, низкий, срывающийся на рычание. — Променял свою душу в обмен на неё, — произнёс он, прищурив алые глаза. — И что ты после этого, а, заяц?.. Антон вздрогнул от этого слова. Заяц. — Всё пытаешься казаться грозным, пытаешься доказать, что ты тут лесом владеешь, — продолжал волк. — Да только бегать от проблемы можешь. Ни разу не видел, чтобы заяц… от страха кому-то помогать начал. Эти слова вонзались. Не как упрёк. Как приговор. Антон стоял. Сердце билось не от страха — от того, что где-то внутри эти слова зацепили правду. Сон треснул. Резко, будто стекло под каблуком. Мир дрогнул, деревья поплыли, змея исчезла в клубах белого дыма — и Антон, словно проваливаясь в пропасть, проснулся. Резко вдохнул, закашлялся — и понял, что лежит… не в кустах. Не у дома Полины. А на замёрзшем берегу знакомого озерца, того самого, где они ловили рыбу летом. Где смеялись, поджаривали хлеб на ветках, где Ромка кричал, что «сейчас точно клюнет». Он знал это место. Но как оказался здесь? Голова гудела. Перед глазами мерцали силуэты — размытые, будто под водой. И только приглушённо, будто издалека, он слышал знакомые голоса. — ...Тоха... Тохич... эй, ну давай, ну вставай уже... — Да не тряси ты его, придурок! У него, походу, нога вывернута! — шипела Полина. Он моргнул. Несколько минут назад... От лица Ромки. — Блин... — выдохнул он, стоя перед дверью Полины. — Надеюсь, всё сработает... Сердце било в груди, как будто там поселился живой барабан. Никотиновый зуд накатывал, но он стоял. Собрался. Постучал. Дверь открылась. Полина. Сонная, взъерошенная, но такая... настоящая. Сердце сжалось, будто вцепились когти. — Рома? Ты чего тут так рано? — Полинка, — проглотил он волну, — хотел тебя... на джиналу пригласить. — Джиналу?.. Ты чего несёшь? — прищурилась она. — Ой... — сглотнул. — То есть на прогулку. Тут место одно... хочу показать. Важное. Она посмотрела на него, потом на небо. Зевнула. — Сейчас девять утра. Воскресенье. Я только вчера после скрипки отдохнула. Ты чё... — Пожалуйста. Полинка, это важно. Она вздохнула. Глубоко, театрально. — Ладно, романтик. Идём. Посмотрим, что ты там наворотил. Они шли по тропинке. Он рассказывал что-то про их прошлые приключения, плёл всякую ересь, лишь бы отвлечь её от мысли, что ведёт кругами. В голове билось одно: — Где ты, Тоха? Ну ты ж там, в кустах... ну давай же, кукукни... — Ромка, — оборвала Полина, — мы уже пятый круг наворачиваем. Где место? — Вот-вот! Слышишь? Кукушка! — Какая, блин, кукушка? — Ну как, вот… — он чуть смутился. — Слышь, нам туда. Пойдём, я покажу. Он взял её за руку, повёл. — Аккуратней, а! — возмутилась она, споткнувшись. И вот — хруст веток. — Чёрт... — прошептал он. — Полинка, держись ближе. Там что-то... Они ускорили шаг. И когда добрались — увидели, как Антон, шатаясь, идёт прямо к краю. — РОМКА! — рявкнула Полина. — ДУРАК, ЛОВИ ЕГО! Он метнулся, но поздно. Антон поскользнулся, кубарем покатился вниз. Не слишком глубоко — но хватило, чтобы упасть неудачно. Они с Полиной побежали к нему. Он лежал, стонал, не приходя в себя. Голова моталась, губы шевелились. — Ну что ты, идиот, а?! — воскликнул Ромка. — Ты чего творишь? Просыпайся, блин! — Не толкай его! — резко сказала Полина. — Он очухивается, ты ему ногу вывернешь! Она упала рядом на колени, потрясла его за плечо: — Тоша! Слышишь? Просыпайся! Пожалуйста... Ромка стоял рядом, сбитый с толку, впервые не зная, что сказать. — Тохич... — сказал он тихо. — Не покидай нас, а? — Дыхание есть! — выдохнул Ромка с облегчением. — Фу-у-у, ну и напугал же, Тоха... Он нервно проверил его состояние, приложил руку к груди, к щеке, смотрел, целы ли конечности. — Всё в порядке! — выдал, торопливо обернувшись к Полине. — Нога не сломана. Ноги целы. Голова... не знаю... но! — Пятифанов! Я тебя сейчас убью, придурок! — заорала Полина. — Тихо-тихо-тихо! — почти на автомате оправдывался Ромка. — Я же просто... — Закрой свой рот, Рома! Если это ещё одна авантюра — тебе не жить! Но об этом позже. Сейчас бери его и тащи в медпункт! — Какой медпункт? Мы ж не в шк... — Пятифан!! — Понял-понял. В больницу так в больницу! Только ты помогай! Антон, чуть приходя в себя, простонал: — Ребят... потише... голова... болит... ой... ай... С трудом они вдвоем дотащили его до деревенской амбулатории — не больница, конечно, но свой маленький медицинский домик с доктором. Им оказался местный врач, тоже Рома — Роман Афанасьевич. Суров, но с добрыми глазами. — Ну, ребятушки... — сказал он, поправляя очки и проверяя пульс. — Что ж вы так не уследили за другом? Надо поосторожней. — Игрались просто, — ответил Ромка, виновато, — не уследили. Он... сам шагнул. Кубарем. Полина пылала. От злости, стыда, и ещё одной свежей выдумки хулигана. — Вроде взрослые уже, а всё играете, — покачал головой доктор. — Ладно. Идите, последим мы за ним. — Только родителям не звоните, ладно? — попросил Пятифанов. — Мы всё решим, не отругайте его... — Это вас отругают, — пробурчал доктор, но кивнул. — Ладно, уж. *** Через время Антон пришёл в себя. Комната была тихой. Ромки и Полины не было — видимо, ушли. Голова гудела. — А где я?.. — прошептал он. — О, пациентик проснулся! — отозвался врач. — Лежи, лежи пока. Друзья тебя из замерзшего озера вытащили. Сказали, что ты к обрыву покатился... Он поправлял перчатки и бормотал что-то себе под нос. — Сотрясения у тебя нет. Переломов и ушибов — тоже. Сможешь ходить, если аккуратно. Как себя чувствуешь? Антон почесал затылок, попытался встать — и резко зашипел от боли, схватившись за ногу. — Ай! Нога… ой-ой... — Потянул, видно, — заметил врач. — Лежи. Есть кому позвонить? — Есть... — чуть отрешённо ответил Антон. Доктор подал ему трубку от стационарного телефона: — Ну, набирай. А я пока чай заварю. — Давайте… — сказал Антон и набрал номер по памяти. Номер, что уже знал безошибочно. Долгий гудок. И вот: — Алло?.. — сонный, но узнаваемый голос. — Катя… привет. Это я… доброе утро. — Ага, доброе… — голос стал чуть живее. — Что-то случилось? — Я… в больнице. — В ЧЁМ?! Теперь голос был почти бодрый, но сдержанный — чтобы не разбудить маму. — Какая больница? Как ты туда попал?.. — задышала чаще. Слышно было: волнение нарастает. И где-то там, под этим дыханием, будто бы... нечто большее. Катя взволнованно щебетала, словно птичка, но, как змея, натянула на себя привычную маску язвительности. — Ты как умудрился, умник?! — Катя, приходи, я расскажу, только не ругайся, пожалуйста, — попытался оправдаться Антон, прокашлявшись. Но не успел договорить — трубка щёлкнула, и Катя, оставив короткое «Жди!» — положила телефон. Через секунду она уже пулей вылетала из дома, бросив маме «Я на прогулку!» и оставив прощальное письмо — вдруг та не услышит. Антон, повесив трубку обратно на тумбочку, лёг с тяжёлым вздохом. Врач, всё это время не торопясь, помешивал ложкой в кружке. — Любовь у вас, что ли? — спросил Роман Афанасьевич с кривоватой, но доброй ухмылкой. Антон, не скрывая смущения, почесал затылок: — Я сам пока не знаю. Вроде вчера… ну, признались. А сейчас… всё сложно. — Понимаю, юноша, — кивнул доктор, отхлёбывая чай. — Интересно, всё-таки. Я вот со своими тремя так и не прошёл. — С тремя? — удивился Антон. — Долгая история, — вздохнул врач. — Ну, мне некуда торопиться. Только утро. — Тогда слушай, болезный, — фыркнул Роман Афанасьевич. — Только сначала тебе больничный выпишу, бинт наложу… а потом уж поведаешь миру мою драму. Он встал, достал из тумбочки бинт, начал медленно обматывать Антону ногу, и тем временем рассказывал: — Была у меня одна. Первая. Всё при ней: красивая, умная, как картинка. И недоступная… ну, почти. Всё у нас было — то горячо, то холодно. А потом ушла. Нашла себе другого. А я, что… принял. Антон удивлённо поднял бровь: — Так спокойно? — Да какое там… — усмехнулся врач. — Поревел, как мальчишка. Но что делать. Тогда я был на третьем курсе меда. Практика началась, вот там мы и познакомились. — А мама… не хотела, чтобы вы врачом были? — Ага. Говорила — «неблагодарная это работа». А сама 20 лет в поликлинике работала. Вот я и пошёл наперекор. Доктор чуть замедлился: — Потом, на курсе каком-то, свалил с общагой и колледжем. Так и занесло меня в эту деревню. Врачей здесь не было вообще. А с собой я друга потащил — Димку. Он не врач, слесарь. Но мы с ним не разлей вода. Антон чуть усмехнулся: — Врач и слесарь в одном доме? — Ага. Тут один завод остался — вот его и взяли. Мы и обустроились. Он мне помогает, да и весело порой. Ну и пациенты разные попадаются… Он поправил повязку и вздохнул: — Кто ногу подвернёт. Кто на печке обварится. Кто косой поцарапается во время сенокоса… Антон уставился глазами, как пятикопеечные монеты. — КОСОЙ?.. Доктор рассмеялся: — А ты думал, я царапины и шрамы не различу? Тут и топором по ноге проходили. И вилы в спину ловили. Антон сглотнул: — Весело у вас тут… — Весело, — с усмешкой повторил доктор. — Добро пожаловать в реальную медицину. Антон, едва отойдя от водопада историй, прокашлялся и, не выдержав, спросил: — А вторая-то? Что было со второй? Роман Афанасьевич усмехнулся: — Ох, вторая... Вторая — это стена Ильича! — Простите, что? — Да нормально, нормально. Я-то вижу, у тебя глаз загорелся — ты у нас молодой, все интересно. Ну слушай. Он налил себе ещё немного чая и заговорил с лёгкой ностальгией: — После того случая, когда уже отучился, как-то попал я на светскую вечеринку. Ну как светскую — дискотека, в Москве, 90-е. Желтые тюльпаны, Белые розы, вот это всё... Все под Цоя прыгали, под «Прыгнул со скалы», помнишь, была такая? Антон кивнул, хоть и знал скорее по рассказам старших. — И там я её встретил. Такая... будто лисичка. Робкая, но с искрой. Глаза — как из сказки. И дерзкая. Провстречались недолго. Оказалась, как бы это сказать... не того поля ягода. Антон удивился: — Это как? — Ну... магией увлекалась. Астрономия, гороскопы, эзотерика. Я — человек науки, а у неё — астрологические матчи. Ну, не совпали мы. Разошлись. Он пожал плечами, поднимаясь и протирая руки. — Потом, правда, слышал, что у неё и с теми делами не срослось. А у меня... Он вздохнул, отпил чай. — А вот третья — это уже серьёзно было. Три года. Три года вместе. — И что, не сложилось? — Неа. Молодой был. Наивный. Порывистый. Она — умная, целеустремлённая. А я всё ещё в себя не верил. Ну и... не сложилось. Ты ж знаешь, как бывает. Восемь лет живут, потом — раз, и всё. Он сел за столик рядом с Антоном, поставил чай. Пил медленно, не размешивая сахар. — А потом я сюда перебрался. Ты, я так понимаю, тоже из города? — Угу. Папе предложили работу, вот и переехали. С мамой и сестрой. — Понимаю. Сложно поначалу, особенно когда чувства мешаются. Поверь, я через это прошёл. Думал, найду кого — но, видишь, тридцатник почти, а один. — Так, может, стоит?.. Ну... попробовать? — несмело спросил Антон. — С кем? С местными? Да ты видел, какие тут? У меня больше шансов найти пиявку в сухом колодце. — Ну, вы не один работаете, но один живёте. Может, и шанс найдётся. Доктор усмехнулся, встал: — Умный ты, Петров. Береги свою. Я, знаешь, слышал — девка твоя переживает. Не профукай. Он пошёл к столу, стал что-то складывать, как вдруг дверь приоткрылась, и в приёмную донёсся знакомый голос: — Я дома! Ром, ты тут? — Я тут, Димон! — крикнул доктор. — Со смены пораньше отпустили? — Ага. Завтра ж буран, выходной. Отдохну. — Завтра дрова потаскаем, печку заправим, ага? — Заправим, товарищ доктор, — усмехнулся Дмитрий. Он заглянул в кабинет и сказал: — А тут девчонка к тебе? — Не, ко мне. К пациенту. — А-а, ну тогда... Он чуть приоткрыл дверь, и в приёмную влетела Катя — запыхавшаяся, с немного взъерошенными волосами, но с таким выражением лица, будто готова была снести стены. — Где он?! — крикнула она. — Ну, ваша почта на складе, — усмехнулся Роман Афанасьевич, кивнув в сторону кушетки. Катя пулей подлетела к Антону, скинула шапку и резко обняла его — как будто вцепилась в него всем сердцем. — Дурак ты, Петров. Большой. Очкастый. Дурак! — выдохнула она, зарывшись лбом в его плечо. — Катя, задушишь… — прохрипел Антон, пытаясь выловить воздух. Она отпустила его, но осталась рядом, глядя обеспокоенно. Взгляд её скользнул по перевязанной ноге. — Не пугай меня так больше. Понял? — Если бы хотел — не стал бы, — буркнул он с виноватым видом. — План, видимо, не удастся… — вздохнул он. — Какой ещё план? — осторожно поинтересовался доктор. Дмитрий положил руку на плечо Романа: — Давай, выкладывай, мы не скажем. Катя чуть замялась, но, прокашлявшись, уже собиралась говорить. Но Антон опередил: — Я хотел пригласить Катю переночевать у нас... Из-за бури. Ну и… Он кивнул на забинтованную ногу. Роман и Дмитрий переглянулись, ухмыльнулись. В глазах читалась: "Ага, юные романтики!" — Ладно, ученик Петров, — заявил Роман, доставая ручку. — Настругаю тебе освобождение. — Настоящее произведение... роман, — усмехнулся Дмитрий. Катя порозовела, словно спелый помидор, но не возразила. — А вы уж, госпожа Смирнова, постарайтесь сохранить здоровье данного пациента, — подмигнул ей доктор и взял старую бумажку. Дмитрий подошёл к раковине, отмыл руки от машинного масла и умылся. Смахнув воду, сказал: — Ну что, Роман Афанасьевич. Я пойду наверх, достану наше любимое блюдо? — Угу, — буркнул доктор, не отрываясь от записей. Он дописал освобождение, и отдал новое. — Неделя покоя минимум. А лучше — две, — заметил он. — И не попадать мне больше в такие «интересные» истории, Петров. Ну и… постараюсь замолвить словечко с погодой. — Спасибо, Роман Афанасьевич, — кивнул Антон. Катя помогла ему встать, носок и ботинок были одеты поверх аккуратно зафиксированной ноги. Она всё ещё болела, но уже была уложена в нужное положение. Выйдя из кабинета, эти двое скрылись за дверью. А внутри, в тишине, доктору и спустившемуся слесарю. Которые просидели Несколько секунд в молчали. Потом в унисон: — Удивительная история! И оба рассмеялись. Катя, выходя вместе с Антоном, закинула его руку себе на плечо. Несмотря на то, что она сама была хрупкой и не особо сильной, Антон старался не наваливаться всей тяжестью, осторожно перенося вес на здоровую ногу и ступая с тактичной деликатностью. Пока они шли, он начал рассказывать: — В общем, Катя… Мне с утра Рома позвонил. Ну… Я согласился на очередную его авантюру. Катя вздохнула, посмотрела на него с укором: — Опять? — Да… Опять. Прости, пожалуйста. — Антош… — уже мягче сказала она. — Я всё понимаю. Он твой друг, я не вмешиваюсь. Но… пожалуйста, будь с ним поосторожнее. Это же наш Ромка… мем суточный, ей-богу. — Хорошо, Катя, — улыбнулся Антон. — Он хотел устроить сюрприз Полине. И я… ну, как бы… заплутал и в итоге споткнулся об корягу. К уборям. Покатился. Правда, меня вытащили. Всё обошлось. Катя сжала губы, вспоминая, как волновалась. — В следующий раз будь осторожнее, пожалуйста. Хорошо, что тебе отгул дали, но как я это маме объясню — понятия не имею… — Я надеюсь, всё будет хорошо, — проговорил Антон, но не успел закончить, как впереди показались виновники торжества — Рома и Полина. Катя резко скинула руку Петрова с плеча, чтобы не подать виду. А потом, будто Антон сам споткнулся, цыкнула: — Осторожнее, Петров! Мне и так тяжело тебя нести, невежду такого. — Извини, Катя… — виновато буркнул Антон. Но приближающаяся парочка уже открывала рты: — А чё это змеюка тут забыла? — Несу потерпевшего, между прочим! — парировала Катя. — Из-за выходок твоих, Пятифанов! — Слышь, змея! — хмыкнул Ромка. — Я, между прочим, не смотрю, что ты староста. — Ну и что ты сделаешь, Ромочка? — с ленцой прошипела Катя. — Нажалуешься? Я про тебя всё знаю, я тебе могу рассказать, ой как много… Да, Полиночка? Полина встретилась с ней взглядом — в этот раз не промолчала. Глядя ядовито: — Вспомнилась ты мне. Какая ты, Катя, всё-таки… шлюха. — Ах вот так?! — Катя вскинулась. — Это ты — скрипка сломанная! Ай-яй-яй, каштановая сволочь ты, Морозова. — Это кто тут сволочь?! Посмотри на себя, клубничная ты вся! На тебя никто и не позарится! В этот момент и Антону, и Ромке пришлось влезать между двумя «огненными ведьмами»: — Девочки… может, хватит? У меня вообще-то нога болит. — Антон, подожди! — воскликнула Полина. — А ты чего к нему лезешь?! — тут же отреагировала Катя. — Своего держи при себе! Или тебе, Морозова, понравилось, как он валяется? Рома попытался было вмешаться, но обе хором: — ЗАТКНИСЬ! Он заткнулся. — Мне напомнить, какие ты тайны таишь, Полиночка? — сквозь зубы проговорила Катя. — Я тебе и патлы повырываю, и зачётку порву! — Какая зачётка? Мы в школе ещё, ты, русоволосая сволочь! — Ага! Словарный запас закончился? Или мозгов не хватает, Полиночка? — Ты мразь. И всегда такой была. — Ага, и твой Ромочка, между прочим, тоже. Видимо, у тебя судьба такая — с гопниками водиться. Полина подошла ближе, почти нос к носу, и прошипела: — Сучка крашеная. — Я тебе сейчас покажу крашеную… — Катя уже сорвалась в атаку, но тут Антон, еле держась на ногах, встал между ними: — Девочки, ХВАТИТ! У меня и так болит всё! Хватит устраивать разборки! Можете хотя бы до дома довести?! Рома отвёл Полину в сторону, Антон тяжело вздохнул. Катя, фыркнув, но уже более спокойно, добавила: — Ладно… пощажу я её. Антон похлопал её по плечу: — Вот и умничка… Рома же, уводя Полину, оглянулся и крикнул: — Тохич! Я не понял, что тут случилось… но давай вечером встретимся? — Ага, договорились, — махнул тот в ответ. Катя, дождавшись, пока они скрылись из виду, прошипела вполголоса: — Она меня БЕСИТ. Через время, когда виновники торжества — то бишь Полина и Ромка — ушли, оставив за собой след ярких фраз и лёгкое послевкусие драмы, Антон, слегка прихрамывая, продолжил путь домой. Шёл он неспешно, ощущая, как каждый шаг отдаётся не только в ноге, но и в голове — словно за день прожил ещё одну маленькую жизнь. Время, конечно, не шло к вечеру, но было занятно: солнце уже почти в зените, а на душе — как будто тень. Будто ты не просто девятиклассник, а ветеран всех возможных эмоциональных боёв, хоть и с рюкзаком, в котором вместо автоматов — учебники и альбом для рисования. Катя, идя рядом и всё ещё слегка бурча по инерции, вдруг остановилась, будто сама себя за хвост поймала. Немного повернулась к Антону и, понизив тон, сказала: — Тош... Ты прости, пожалуйста, что сорвалась. Я... не хотела. Просто... ну, как-то вышло. Антон покосился на неё, сначала непонимающе, потом уже с лёгкой ухмылкой. Он не ожидал от Кати такого хода. Она, заметив его взгляд, сразу же попыталась вернуть себе маску надменной змеи, но... в этот раз не вышло. Слишком живо было то, как она отвела взгляд, будто ей самой стало не по себе. — Ну пришлось, — буркнула она в сторону, будто оправдываясь перед невидимым зрителем. — Отводила... от неё. Ну, ты понял. На себя. Чтобы она на тебя не сорвалась. Антон, чуточку улыбнувшись, произнёс: — Ага. Змея ты, конечно, та ещё. Но своя. Домашняя. Катя слегка пихнула его в бок, чтобы скрыть смущение, а потом... просто продолжила идти рядом.