Кошмар в лесу или в сердце?

После всей суматохи и драмы, повисшей в воздухе на заснеженной тропинке, Антон и Катя шли в основном молча. Слова никак не находились — даже несмотря на привычное желание Кати хоть чем-то прокомментировать неловкие ситуации. В этот раз не хотелось. Слишком уж яркой оказалась перепалка с Полиной, слишком неловким — падение, и уж слишком болезненным — напоминание о хрупкости Антона, забинтованной ноге, которую даже ботинок не мог толком скрыть. Каждый шаг отзывался не только физической болью, но и душевным зудом. Катя, взяв на себя роль проводника, будто оберегала его. Не так, как обычно — не язвительно, не через силу, а почти искренне, но с той самой змеиным ноткой в глазах, которую заметить можно было, только если знать её достаточно долго. Дом Антона был всё ближе, и вскоре они подошли к двери. Катя постучала. Спустя несколько секунд дверь открыла Карина — мама Антона. Она не ахнула, не закричала, а просто... взглянула. Так, как могут смотреть только матери. В этом взгляде было и удивление, и тревога, и тысяча немых вопросов. Антон поймал этот взгляд и, будто теряя равновесие уже на ровном месте, потупил глаза. Хотел было что-то сказать, но рядом стояла Катя, и она, легонько ткнув его локтем в бок, напомнила — говорить придётся ему. — Мам, я всё объясню. Можно пройду домой? — с неловкой улыбкой, но как можно мягче, спросил он. Карина отступила в сторону: — Быстро в дом. Катя тоже прошла следом, поддерживая Антона под локоть. Дом встретил их теплом и запахом кофе, перемешанным с нотками хвои и чистоты. Было ощущение, что здесь всё слишком мирно, чтобы туда вписывался кто-то с перевязанной ногой. Как только Антон оказался на стуле, Катя наклонилась к его уху и прошептала: — Удачи, Тоша. Я пошла. После чего с характерной своей кошачьей лёгкостью развернулась, на ходу поблагодарив Карину за всё — будто та и не мама Антона, а хозяйка чайного салона — и вышла, закрыв за собой дверь. Мир снова стал тише. Слишком тише. Карина закинула полотенце на плечо и повернулась к сыну: — Ну, рассказывай. Где ты на этот раз так умудрился подвернуться, и что у тебя с ногой? Антон вздохнул. — Гулял... Подскользнулся... Потянул. Всё под контролем, мам. — У тебя всё под контролем — только если это игрушки в комнате, — мрачно отозвалась мать. — То ты с утра пропадаешь, то вечером шатаешься, то теперь с ногой беда. Антон, у меня уже нервов не хватает. Я тебе не железная! Оля уроки делает, а ты... девятый класс, между прочим, а всё как будто в пятом. — Ну, мам, я же не специально. Всё в порядке. У меня отгул на две недели. Я с Олей по занимаюсь, с уроками разберусь, Катя поможет — она сказала, у меня оценки на хорошиста тянут. Карина вздохнула, прищурившись: — Значит, Катя сказала, да? Уже и проверенные источники у нас. А освобождение где? Антон растерянно захлопал глазами и начал шарить по карманам. Потом с неловкой гримасой выдохнул: — Оно у Кати осталось… Мама закрыла глаза и прошептала что-то себе под нос. Видимо, чтобы не вскипеть. — Ладно... Иди. Но сначала поешь. На голодный желудок оправдываться передо мной — себе дороже. Антон благодарно кивнул. Словно бы буря немного улеглась. Но он знал — ещё одна вспышка, и его снова поджарят. Да, как-никак, девятый класс, но мама есть мама Карина молча принялась накладывать еду. На удивление, это была гречка. В отличие от привычной с детства манки с комочками, которую она варила чуть ли не каждое утро. Но, видно, со временем в её репертуаре стали появляться и другие блюда. Всё течёт. Обед прошёл в тишине. Не было ни криков, ни упрёков. Просто давящая, немного вымотанная атмосфера между взрослеющим сыном и уставшей мамой. И всё же — Антон чувствовал: как бы тяжело ни было, мама продолжает заботиться. Просто по-своему. Он поблагодарил её за еду и, прихрамывая, направился в свою комнату. Поднимаясь по лестнице и терпя лёгкую боль от растяжения, он столкнулся с Олей — сестрёнкой, которая явно либо только проснулась, либо уже успела сто раз заскучать в ожидании дня. — Тоша! — ахнула она, заметив гипс. — Ты что, упал? Антон лишь приложил палец к губам и, приблизившись, прошептал: — Потом расскажу. Мне чуть-чуть отдохнуть надо. — А потом нарисуешь динозаврика? — с надеждой в глазах спросила девочка. Антон, едва улыбнувшись, кивнул. Несмотря на возраст, несмотря на все «взрослые» проблемы — с сестрой он всё ещё оставался собой. Таким, каким его знали в семье. Слабости, эмоции, искренность — всё тут, в этих стенах. Доковыляв до своей комнаты, он осторожно прикрыл за собой дверь, сбросил куртку на кресло и медленно опустился на кровать. Чтобы хоть как-то занять голову, он вытащил из-под кровати листки и карандаши. Да-да, именно там он прятал бумагу — для ленивых моментов, когда не хотелось идти до стола. Он начал рисовать. Сначала — что попало. Лесные зарисовки, снег, кусты, старые дорожки. Но рука будто бы сама вывела кое-что другое… Её. Змея. Та самая. Из кошмаров. Сложные изгибы тела, блеск глаз, как будто живой… Антон срисовывал каждый фрагмент, словно пытался запомнить. Или… понять? — Почему ты? — пробормотал он себе под нос. Почему именно она так часто появляется? Почему нечто столь жуткое — кажется знакомым? И те животные… Те странные существа. Волк. Кошка. Баран. Как будто из сна, но слишком живые, чтобы быть просто фантазией. Он отложил карандаш. На душе было… не тревожно. Но и не спокойно. Всё смешалось. Как снегопад и солнце в один день. Антон, наконец улёгшись, с трудом закрыл глаза. Сегодняшний день вымотал его до последней капли — морально, физически и даже где-то глубже, в самой душе. Поэтому, когда он провалился в сон, это было как падение в вату. Тишина. Покой. Тепло. Но проснулся он… уже не в своей комнате. Весна. Лёгкий, ласковый ветер треплет ветви деревьев. Всё кругом будто бы оживает. Он стоит на мосту — деревянном, скрипящем, а перед ним — Катя. Она, в белом, с распущенными волосами. Вокруг неё струится зелёный туман, как аллегория: неуловимая, туманная, прекрасная. Антон застыл. Хотелось сделать шаг вперёд, протянуть руку — и в то же время не двигаться совсем. Он не знал, что делать. Один день. Одно признание. Разве этого достаточно, чтобы понять, чтобы осознать, чтобы быть уверенным? Ветер становился сильнее. Распущенные волосы Кати развевались, как языки пламени. А молчание… молчание становилось звуком. Он слышал ветер, как музыку. Будто природа сама пела странную и прекрасную песню. Катя подняла руку. Протянула её к нему — медленно, с нежностью, с тоской. Он пошёл вперёд. Один шаг. Второй. Ещё чуть-чуть — и мост под ним заскрипел. Треск, ломающиеся доски. И вдруг — обрыв. Падение. Разум треснул. Антон, как в фильме, рухнул в ледяную пучину. Тишина. Бездна. Темнота. Он летел. И тут… Воспоминания. Детство. Смех. Велосипед. Звонкое лето. Утренние мультики. Крики на улице. Школьный двор. Первый рисунок. Рука, впервые коснувшаяся карандаша. А потом — темнота. Он стоит на чёрном, зеркальном полотне. Вокруг ничего. Только тьма. Только он — и… он же, но другой. Рядом стоит его отражение. Загнанный. Испуганный. Как заяц. Или как ребёнок, забытый в толпе. — Ну и сколько ещё ты будешь бегать от самого себя? — прошептало отражение. Голос гулкий, будто изнутри головы. — Сколько ещё ты собираешься терпеть, чтобы наконец почувствовать покой? Эхо ударило раз, другой. — Сколько?.. Сколько?.. Сколько?.. Антон резко очнулся. Сел, тяжело дыша. Вспотевший, в мурашках от холода, будто действительно вынырнул из ледяной воды. Голова гудела. И тут… звонок. — Антон! — донёсся голос матери. — Антон! Он хотел было ответить, но услышал другой, мужской голос. Отец, с привычным грубоватым тембром позвал Антона к телефону, и тот спустившись взял трубку сказал: — Алло? Кто это? — Это Катя. — услышал Антон. Голос был тёплый, мягкий, будто из другого мира. — Антон… это я. Как ты? Тебе сильно влетело?.. После разговора с Катей, по телефону, а мама больше ничего не спрашивала, Антон, как и обещал, направился в комнату. Нога всё ещё немного ныла, но уже не настолько, чтобы на неё обращать внимание. Рисовать — желания не было. Всё, что нужно, он будто уже выразил за прошедшие дни. Листки так и валялись на полу, возле кровати. Пейзажи, образы, даже змея — но сейчас всё казалось пустым. Антон повалился на кровать и пролежал так с час, уставившись в потолок. Мысленно он пересматривал всё, что произошло. Сцена с Катей, драка с Полиной, визит к врачу, разговор с мамой… Всё это в голове крутились, будто старая плёнка, которую забыли перемотать. В какой-то момент, от скуки, он спустился вниз и заглянул к маме на кухню. Она, как обычно, возилась с чем-то на плите. — Мам, а у тебя есть что-нибудь… ну, почитать? — спросил он, будто сам не свой. — Почитать? — удивлённо переспросила она. — Это ты просишь? — Ну, просто... чтобы время убить. Мать, не задавая лишних вопросов, отвела его в зал и протянула с полки старенькую книгу в жёлтой обложке. На ней было написано: "Игры, в которые играют люди". Автор — какой-то Эрик Берн. Антон поморщился. — Серьёзно? Я что, в нарды играть буду? — Это не про нарды, Антош. Почитай — вдруг поймёшь что-то про себя. Он кивнул, не споря, и пошёл наверх. Вернувшись в комнату, он снова улёгся на кровать, приподняв подушку под спину. Книга пахла пылью, временем и, почему-то, чуть-чуть — маминой помадой. Наверное, она когда-то тоже пыталась её читать. Антон открыл первую страницу. Сначала было скучно. Какие-то транзакции, родительские и детские состояния. Он хмыкал про себя. Но на одной из страниц вдруг встретил нечто странно знакомое: "Некоторые люди всю жизнь играют в 'Да, но…'. Они обращаются за советом, но каждый раз находят причину, по которой ничего не получится." Антон завис. "Блин… Это же я. Это прям про меня. Да ну на…" Он продолжил читат После прочтения книги время словно растворилось. Удивительно, но Антон погрузился в неё с головой — не по принуждению, а от скуки, вперемешку с лёгким желанием понять самого себя. Делать особо было нечего, поэтому страницы переворачивались сами собой, а строчки будто разговаривали с ним напрямую. Пока читал, день пролетел незаметно — и наступил вечер. Мама, как и всегда, постучала и принесла ужин. На этот раз — снова гречневая каша. В последнее время она явно старалась избегать своей фирменной манки с комочками, будто зная, что сын в глубине души не фанат её детских экспериментов. Поставив тарелку рядом, она сказала: — Поешь спокойно. Потом позовёшь сестру, передай ей тоже. Антон, не возражая, начал ужинать и параллельно раздумывать. Мысли, как и всегда под вечер, лезли в голову сами собой. Катя... Полина... Ромка… Ситуация. Сидеть две недели дома, конечно, удобно, но каждый день — словно растянутый момент. Стационарный телефон? Не в стиле Петрова. А сообщения? Нет. Не то. Девятый класс — странный период. Вроде бы ещё подросток, но внутри уже кто-то будто требует: «Понимай. Разбирайся. Чувствуй». Вот и ловил себя на вопросах: что он вообще чувствует к Кате? Это влюблённость? Симпатия? Или что-то больше? А может, просто привязанность? Но почему тогда всё кажется таким глубоким? И... взаимным. Где заканчивается душа и начинается сердце? Одно ли они целое? Или это просто красивая метафора из книг? Каша остывала, но оставалась сносной. Он ел и молчал, будто думая не о еде, а обо всём и сразу. И, наконец, поставив ложку в тарелку, тихо произнёс — вслух или в голове: — Ладно… Утро вечера мудренее. Антон лег на кровать, закрыл глаза. Пусть сон, хоть немного, всё расставит по местам. Засыпая, Антон медленно погружался в глубины собственного сознания. Мысли, как звон колокола, били в виски и не давали покоя. Всё казалось тревожным и непонятным — будто волнение за что-то важное, но непостижимое, вспыхивало из ниоткуда. Он падал — не телом, а разумом — и с каждым мгновением чувствовал: что-то здесь не так. Будто бы связан, привязан — не к месту, а к кому-то. К образу, к ощущению. Открыв глаза посреди этого погружения, он увидел, что стоит над пламенем. Оно не жгло его, но пульсировало теплом, словно дышало. Под ним — огонь, живой, дышащий. И в этом пламени… звери. Те самые, что являлись в кошмарах. Они водили хоровод, незавершённый и странно искажённый. Двух зверей явно не хватало — круг был неполный, будто нарушенный ритуал. Кошка, чёрная, блестящая, как ночь, восседала на спине чёрного волка. Тот шагал, кружился в хороводе, не приближаясь к огню, стараясь уберечь свою любимую. Он терпел боль, лишь бы она осталась целой. Его лапы обжигались, но он продолжал. Где-то позади, запыхавшийся баран с клочьями облезлой шерсти плёлся за ними, будто и не должен быть здесь, но был. Антон — привязанный к деревянному столбу, будто обвиняемый в грехах, которых не совершал, — ощущал давление, страх, тревогу. Сон казался слишком реальным, чтобы быть вымыслом, и слишком мучительным, чтобы быть просто сном. Он пытался изменить его, вырваться — но что-то мешало. Что-то ползло за спиной. Что-то шершавое. Хвост. Холодный, гладкий. Змея. Она тоже была привязана, и в какой-то странной симметрии они находились с ней рядом — как две стороны чего-то общего. И тогда голос, изломанный, визгливый, как у шутника-безумца, пронёсся: — Связанные! Связанные! Под одним огнём! Вы связаны… связаны! — он смеялся, издеваясь, повторяя это снова и снова, как проклятие. Антон не чувствовал жара, но внутри него всё горело. Не боль его, а чужая — змеина. Он понимал: боль причинялась ей, и именно это вызывало у него ощущение вины. И тогда, не выдержав, он сорвался: — Перестаньте! Перестаньте уже меня посещать! Я устал! Сколько ещё вы будете приходить?! Когда вы оставите меня в покое?! Эхо разнеслось по безликой пустоте: — Покой… покой… покой… И в следующий миг — он очнулся. Но не в своей постели. Его тело… другое. Старше. Крепче. Мускулистое, уверенное. А нога? Целая. Перевязки нет. А над ним — красивая фигура. Девушка с длинными русыми волосами и запахом клубники, будто сливающийся с весенним воздухом. Она сидела, как королева, возвышаясь над ним, будто во сне, будто в реальности. Катя. Недоступная, идеальная. Такая… невообразимо близкая. Видя столь прекрасную королеву — ту самую, что так часто мелькала в его мыслях, в словах, в снах, — Антон на секунду поверил, что всё, что было до этого, — не более чем дымка. Что вся та школьная жизнь, девятый класс, ледяная дорожка, злость, боль, заколка с клубникой — это всего лишь сон. Или... воспоминание, слишком живое, чтобы быть просто сном. Он тянется рукой, едва касаясь её щеки, и в тот же миг — всё рушится. Он падает. Темнота. Тишина. Невесомость. Он левитирует — ни стоя, ни сидя, ни лежа. Он просто есть. Всё его существо вновь становится юным. Слишком юным для этих мыслей, для этих чувств, для этой боли. Внутри него бушует тревога: «Почему? Почему всё так? Почему я не могу просто смеяться, как дурак, как раньше? Почему стало страшно быть собой?» Кошмар стал не местом, а состоянием. «Кошмар в лесу… или в сердце?» — эхом звучит в голове. Странно, но и логично. Исчезновения, маски, звери… может, всё это не внешнее, а внутреннее? Может, это вовсе не лес, а он сам — этот тёмный, загадочный лес? Он просыпается. Обычно. Буднично. Нога снова перебинтована. Ходить можно. Кажется, всё в порядке. Но внутри — будто после шторма. Он спускается вниз, машинально пробормотав: — Мам, я пойду чуть прогуляюсь возле дома… И тут — голос. Знакомый. Резковатый. Но с той колкой нежностью, которая бывает только у одной. — Я, конечно, не думала, что когда-то стану мамой… но не так рано, Антон. Он застыл. Внутри всё смешалось. Волнение, тревога, тепло. Он оборачивается — и видит Катю. Но не ту школьную. Не змею. Не девчонку с язвительными подколами. А взрослую. Мягче. Увереннее. Словно прошедшую свой путь. Он моргает. Его руки — крупнее. Он старше. Протирает лицо и почти шепчет: — Прости… Я, видимо, не выспался. Ты… Катя… извини, не хотел. — Ох, Антоша, Антоша… — улыбается она, подходя ближе и перебирая его волосы. — Устал от работы? Ладно. Иди, прогуляйся. Я пока завтрак приготовлю. С Пятифановым тяжело было вчера, пока вы всё с отчётами разбирались. — Где… работать?.. — переспросил он, всё ещё не веря глазам и ушам. — Ну ты чего, совсем забыл? — хмыкнула Катя. — Школа. Ты — учитель ИЗО. Пятифанов — физрук. Бяша… трудовик. Всё как полагается. Антон тихо засмеялся. То ли от абсурдности, то ли от счастья. — Ну а ты, что? Директор школы? Или по стопам мамы пошла? Катя хитро прищурилась: — Догадлив. Почти угадал. А он стоял, в полном, молчаливом шоке. Не от её слов. А от того, как легко и тепло это прозвучало. Как будто всё — уже случилось. Как будто жизнь после всех бурь всё-таки состоялась. Только один вопрос остался без ответа: Это будущее… или просто ещё один сон? Антон, почёсывая затылок и еле-еле открывая глаза, с сиплой усмешкой проговорил: — Наверное, я с отчётами заработался... Кать, напомни мне быстро... Что у нас сейчас вообще происходит? А где сестра?.. Где мама?.. Где отец?.. — он замолчал, как будто воздух стал гуще. — Я что-то... вообще уже не отличаю сон от реальности... — Всё твои переработки, милый, всё переработки, — вздохнула Катя, не оборачиваясь от плиты. — Ладно, пока гулять не пойдёшь. Садись, я тебе всё расскажу. Антон, будто на автомате, прошёл и опустился за знакомый кухонный стол — только клеёнка уже была не с цветочками, а какая-то новая, нейтрально-серая, чуть глянцевая. Всё вокруг казалось родным и чужим одновременно. Как будто кто-то взял воспоминание и перелицевал его под современность. Катя, не оборачиваясь, бросила с ноткой заботы: — Тебе как обычно или по-быстрому? Антон моргнул, всё ещё не понимая, где он. Его голос вышел почти сонным: — Ну... давай как обычно. — Хорошо, — ответила она — кротко, но с той уверенной ноткой, какой бывает только у жены, которая уже не первый год знает своего «гениального» мужа. — Так что по итогу у нас сегодня? — спросил Антон, уткнувшись взглядом в оконное стекло, где отражался он сам, но... вроде как постаревший. — Уроки изо у младших и дополнителька со старшеклассниками, как всегда. — Ах, гляди-ка... А старшеклассникам это зачем?.. — Антон чуть нахмурился. — Вроде бы... после седьмого... уже ИЗО не ведут?.. Нет? Катя резко обернулась, вытирая руки об фартук, с лёгкой тревогой: — Ай, глупенький! Антон, ты меня не пугай... Ты не пил с Ромкой вчера, а? Сказано было вроде и строго, но с тем самым беспокойством, что тянется за каждым «Антошей» уже не первый год. — Кать, ну ты же знаешь, я теперь ЗОЖ, — усмехнулся Петров, слегка пожимая плечами. — Ладно! Пикассо... — иронично бросила Катя. — Ты у нас ведёшь кружок, между прочим. Художественный. Имени Петрова. Антона. Борисовича. Даже с первого раза правильно выговорила! — с гордостью добавила она и улыбнулась, как будто это было её личное достижение. — И?.. — Антон так и не мог въехать в происходящее. — И ты вдохновил старшеклассников, теперь они тоже ходят к тебе... Ну, и ты, благодаря моей маме — прости, конечно, но всё-таки — открыл кружок. Что? Удобно же! Она поставила перед ним тарелку с манной кашей, приправленную щедрой ложкой сгущёнки, рядом — хлеб и дымящийся чай. Антон уставился на всё это, словно видел впервые. — А да, кстати, — как будто мимоходом, но с ехидцей добавила Катя, — у Полины второй родился. — В смысле?! — Антон поперхнулся. — Как мы от художки перешли ко второму ребёнку Полины?.. — Ай... Всё ты в облаках, Петров, как всегда, — сказала Катя, хлопнув его по плечу. — Ешь, пока горячее, пока ты там свой мир не начал вырисовывать на потолке. Антон, всё ещё в прострации, посмотрел на тарелку манной каши. Она выглядела… слишком идеальной. Слегка блестела от сгущёнки, имела ровную консистенцию, но — чёрт побери — с еле заметными комочками. Те самыми — из детства. Он уставился в неё, будто в зеркало. И как только на секунду задумался, каша… начала трескаться. Словно стекло. Словно чёртово зеркало под ногами. Словно эта каша была уже вовсе не кашей. Он сглотнул и, не поднимая взгляда, пробормотал: — Каша?.. Прости… Я, видимо, и вправду переработал… — Тише, дорогой, — мягко, по-домашнему, почти матерински сказала Катя, — не надо расстраиваться. Работа тяжёлая, но платят достойно. Ты точно выспался? — Да вроде… — Антон принялся есть, будто бы только механикой тела — жевал, пил чай, как будто надеясь, что знакомый вкус вернёт его в реальность. — Кать, а куда мама с папой и сестра уехали? Я что-то всё забываю последнее время... — Всё с ними в порядке, — отозвалась Катя. — Они дом свой построили, чтобы нам не тесно было. Сестра с ними. Всё нормально. Ешь. — А-а, — протянул Антон, облегчённо выдохнув. — Ну, так чего это у Полины — двойня, что ли? Или второй? Я уже сам не пойму… — У Полины Морозовой, Антон, — Катя посмотрела на него с лёгким прищуром, — второй сын родился. Первый учится в нашей же школе. С характером… прошу прощения, от первой маразматички, с выкидонами курильщика — ты меня понял. Терпеть невозможно. — Как Лилия Павловна, — вставил Антон, но Катя тут же его перебила: — Антон, ну прекрати. Недавно у них второй родился. Первый всё в тот же кружок рисования ходит. К тебе, между прочим. — Ну... теперь «курильщик» проясняется и просыпается, — усмехнулся Петров, допивая чай. — А Тихонов-то чего? — Тихонов? Старый уже. На пенсию выходит. Скоро молодого полицая закинут. Мимо ходом. Как они это любят. — Подожди, — Антон чуть не подавился, — а когда Ромка-то успел Полинку... — Почитай. После того, как они в колледже учились, — с ядом сказала Катя, — и вот как-то «затащил» первую скрипку, будь она не ладна... — Ты сейчас… — Да-да, сарказм у меня крепкий, как твой чай, — фыркнула она, пододвигая салфетку. — Первый не сросся, но через девять месяцев — «та-дам». Пятифанов тогда кипятком себе руки ошпарил, как узнал. — О, Господи… — А она ему в ответ — как на напился. «Пьяный в стельку был». — Да ладно… — вытер рот салфеткой Антон. — Полина, конечно, Ромку держит в в узде как на поводке, но чтоб прям так… — Угу, — отозвалась Катя, закатывая глаза. — Ещё и школу скрипки открыла. Боже, аж блевать тянет... — Школа скрипки? — переспросил Антон, чуть приподняв бровь. — Это как? Ну, я, конечно, понимаю как... но за какие деньги? — Два индивида — Ромка и Полина, к твоему сведению, копили, — спокойно ответила Катя, прихлёбывая чай. — Что удивительно, зная Ромку... — вставила Катя, при этом чуть приподняв бровь. — Кать, — подправил он свою жену. Или девушку. Или... кто она ему сейчас? — Ладно-ладно, не буду язвить, — добавил она, — всё-таки твой друг. — Спасибо, — улыбнулся Антон— Продолжай, извини, что перебил. Значит, копили они, а как Пятифан провернул своё дельце, так у них деньги чуть ли не рекой посыпались. Ну, Полинка и ухватилась. Скрипка крашеная, пианино в придачу. И вот тебе — школа. — Всё это мне кажется сном, — устало протянул Антон, уставившись в пол. — А вы с мамой как? — спросил он после паузы. — Я про Лилию Павловну. Мы ведь не ладили... — Всё у нас нормально, — чуть грустно сказала Катя. — Правда, не общаемся. Но... всё в порядке. — Ладно, пойду наверно уже пора кстати. Какой сейчас месяц? — Ты нигде не ударялся? — с подозрением спросила она, прищурив глаза. — В смысле? Нет... — удивился Антон. Катя скривила улыбку и молча ткнула пальцем в календарь. — Посмотри, очкарик мой. Май на дворе. — А-а-а... — протянул Антон. — Так быстро всё летит? — Да, Антоша. Всё быстро летит... Ладно, иди уже. Я сегодня дома. Уроков нет, приберусь, тетрадки проверю. Дел по горло. — Ты же от меня не уйдёшь, Кать? — спросил он вдруг, поднимаясь из-за стола и протягивая ей руку. Хотел что-то сказать, но Катя его перебила: — Не уйду, белобрысик. Не уйду... — с лёгкой усталостью в голосе, но с той самой нежностью, что узнаётся без слов. Антон схватил её руку как настоящий Дон Жуан, а может, французский романтик. Подтянул к себе. Катя охнула от неожиданности — её грудь мягко упёрлась в грудь мужа. — Антон, ты что творишь? — прошептала она, покраснев. Но Антон её не слышал. Он закружил её в медленном танце, приближаясь к губам, к глазам. В этот момент он вновь становился тем страстным романтиком, каким был в глубине души. — Госпожа Петрова, простите мой конфуз, — прошептал он с усмешкой. — Постараюсь быть учтивее. — Всё-всё-всё... — зашептала Катя, — иди уже. Опоздаешь. Я тебя прикрою, художник ты мой... Сказала она, хватая его за рубашку и притягивая к поцелую. Французскому. По-настоящему. ... Антон резко проснулся, весь в поту. Сердце колотилось, волосы прилипли ко лбу. — Какого чёрта мне сейчас приснилось? — выдохнул он. Он огляделся: гипс на ноге на месте. Комната всё та же. Каши на столе уже не было — он её, оказывается, доел. За окном была ночь, и снежные поля тихо светились под луной. Он рухнул обратно на подушку, выдыхая: — Почему всё так реально? Я не понимаю... Неужто я и правда так долго буду встречаться? Где этот знак, что мне пора поторопиться? Или что?.. Или... Погоди. А чего я вообще волнуюсь-то?