Кошмар в лесу или в сердце?

После столь бурной ночи — или всё-таки вечера? — Антон ещё долго не мог уснуть. А когда всё-таки вырубился, проснулся от резкого щелчка света, будто внутри. Сначала не понял, сколько времени прошло. Потянулся к часам, но те не тикали. Ладно. Сверился с солнцем — высоко, но ещё не полдень. А спать всё равно хотелось. Но делать-то нечего. Валяться? Можно. Читать? Почему бы и нет. Поднявшись с кровати, облокотился на край матраса. Всё тело ломило, будто он не спал, а груз таскал. Потихоньку начал заправлять кровать — дело, конечно, небыстрое, особенно с забинтованной ногой, но хотя бы как-то отвлечься. И вот тут, как по щелчку, в голове начали проникать взрослые мысли. Не сразу, но исподволь. Иллюзия. Воображение. А может... очередной сон? Королева — Катя — лежала на его кровати. Та самая, из фантазий, в коротких шортах и легкой маечке, что чуть-чуть приподнималась при вдохе. Улыбка мягкая, будто знает, что он смотрит. Голос её — мягкий, почти шепчет: «Ну что, Антон...» И только на третьем приближении, когда он уже потянулся к ней, как вдруг... — Тооооша! — как колокол по ушам. — Ну чего опять завис? Мама кушать зовёт! Антон дёрнулся, как будто его током ударило, резко повернулся. В проёме стояла сестра, хитро улыбающаяся, с руками в боки. — Ты чего тут? — пробормотал он, вытирая лоб. — Жарко как-то стало... — Ха! Ты посмотри на него — аж вспотел, бедняжка. — хихикнула Оля. — Давай шевелись, а то всё остынет! Антон пробормотал «сейчас, сейчас», и, как только она скрылась в коридоре, сел обратно на кровать. Фантазии... мысли... Ворох всего. Господи, начинается. Период, когда хочется не просто романтики, а чтобы рядом было чьё-то женское тепло. Чтобы просто... понимали. Он вздохнул, встал, поправил волосы перед зеркалом и направился вниз. Антон, ещё не совсем отошедший от прошлой сцены в голове, спустился по скрипучим ступенькам, будто в другой мир. Каждая ступень отзывалась лёгким эхом в висках — не больно, но навязчиво. Нога ныла, но он привык. Привык терпеть, делать вид, будто всё нормально. Привык — молчать. Кухня встретила запахом заваренного чая и чего-то обжаренного — может, хлеб? Может, воспоминание? Но именно в этот момент, он её увидел. На кухонном столе, будто в театральной сцене, лежала она. Катя. В том же образе, что несколько минут назад мелькала в его фантазии. В рюшечном халате, голова свисает со стола, волосы почти касаются пола. Она тянется лениво, как будто знает, что он смотрит. Каждое её движение будто нарочно... для него. Не вульгарно. Красиво. Мягко. Опасно. И притягательно. И он — в мыслях. Не моргает. Стоит, как вкопанный. — Антон. — Мамин голос, как выстрел. Он дёрнулся. Обернулся. Иллюзии нет. Катя — исчезла. Стол — пуст. Мама — рядом, с лёгкой укоризной в голосе, но всё той же заботой в глазах. — Садись. Завтрак стынет. Он кивнул, всё ещё пребывая в полусне, в полуреальности. Сел. Гречка, хлеб, сгущёнка в банке, чай. Всё на месте. Всё, как всегда. Он ел. Тихо. Неспешно. Механически. И смотрел — в окно. А там... За забором, среди хрустящего снега — Катя. Уже не на столе, не в халате. А в своей курточке — той самой, которая ему всегда казалась чуть меньше, чем надо. Она танцевала. Прямо на белом снегу. Танец был странный, но красивый. Как будто она знала, что он смотрит. И пальчиком, аккуратно согнутым, будто звала: — "Ну чего ты сидишь, Антон? Иди ко мне, милый." И в этот момент — сердце. Не стучит. А бьёт. В ритм её шагов. В ритм её слов. В ритм его собственного желания. Антон почти поднялся, но понял — за окном никого нет. Только белый снег. Только он, его фантазия — и... возможно, что-то большее. Придаваясь неким фантазиям и иллюзиям, что упорно продолжали его преследовать, Антон всё же немного успокоился, несмотря на странность этого дня. А что ещё оставалось делать? Сам ведь проектировал эти образы. Будучи бывалым фантазёром, он дорабатывал каждую картинку, каждую сцену с помощью воображения, словно режиссёр собственного кино. Ну и получалось — интересное кино, чего уж. Позавтракав, Антон поблагодарил маму, помог чем смог и направился обратно в свою комнату. А что ещё оставалось делать с загипсованной ногой? Ходить-то особо не походишь. Время шло... как-то странно: одновременно медленно и торопливо. Он, изрядно подуставший и разбитый, уже было собрался прилечь, как вдруг — зазвонил стационарный телефон. Добежать не получалось бы никак — но на счастье, трубку взяла мама. Услышав чей-то голос, она чуть улыбнулась и, смеясь, крикнула: — Антон! Твоя спасительница вчерашняя к телефону просит! Тут уже всё стало понятно. Кто, как не Катя? Антон, немного взволнованный, сел на табурет рядом с аппаратом и, взяв трубку, поздоровался. Голос с другой стороны — знакомый, колкий и язвительный, как обычно: — Через часика два зайду тебе уроки принести. — сказала Катя, сохраняя свою привычную маску. Антон понимал. Никто ведь не должен знать. Пока. — Да не надо, Катя, — отозвался он, стараясь звучать легко, хоть внутри чувствовалась тревога. — Я потом догоню по теме. Я ж смышлёный. В облаках летать не буду. — Меня это не волнует, — парировала она. — Лилия Павловна сказала — принести, значит, принесу. Не могу ослушаться учителя. В голове Антона тут же пробежала ироничная мысль: "Да-да, Лилия Павловна, конечно. Просто переживаешь, гадюка моя. Я тебя уже знаю." Некоторое молчание повисло в трубке. Лёгкое шуршание. Потом Катя вдруг стала мягче, тише: — Как нога? Не болит? — Уже меньше, — ответил он. — Потихоньку восстанавливаюсь. — Всё равно, не перенапрягай. Я скоро буду. Только без лишних телодвижений. Не бегай там. Антон усмехнулся, взглянул на свою загипсованную ногу и, почти на автомате, бросил: — Ну да. Куда мне уж? Разве что за сокровищами в лес. Эта неуместная шутка неожиданно рассмешила Катю. — Ну всё, дурак. Жди. — И с лёгкой паузой, тихо, почти боясь услышать отказ, добавила: — Люблю тебя. Антон с теплотой в голосе ответил: — Я тебя тоже люблю, Катя. Буду ждать. Повесив трубку, он направился в свою комнату, а мама — Карина — стояла, будто невзначай. Конечно, делала вид, что не подслушивала... но у мам, как известно, всегда свои способы быть в курсе. Позже или раньше — всё равно узнают. Прошло некоторое время, и Антон, уставившись в страницу книги, всё же решил продолжить чтение — той самой, по психологии, что дала ему мама. Слова прыгали перед глазами, но мысли всё равно возвращались к одному: «Катя скоро придёт...» И она пришла. Тихий стук. Всё тот же утончённый силуэт — почти актриса с театральной сцены, не гадюка вовсе, а спокойная, аккуратная — чужая и своя одновременно. — Да-да, можно войти, — отозвался Антон, прикрыв книгу и подсунув её под подушку. Поправил очки, привёл в порядок рубашку. Старался выглядеть бодро, хотя сердце то и дело билось в грудной клетке, как взбесившийся метроном. — Сиди-сиди, я сейчас стул возьму, — ответила Катя, скользнув взглядом по комнате. Было видно, что она слегка волнуется. То ли неловкость от самой ситуации, то ли боязнь — быть с кем-то близким, но при этом всё ещё не до конца открыться. Это же девятый класс. Всё сложно. Катя аккуратно придвинула стул, села напротив. Школьная форма сидела на ней идеально. Сложив руки на коленях, она начала рассказывать про домашние задания, про то, что нужно подтянуть, какие темы пройти. Но Антон уже мысленно отрывался от её слов. Он видел перед собой не просто Катю. А ту самую — взрослую, строгую, но мягкую. С тетрадкой в руках, с нотками клубничного аромата. И вся эта картинка уносила Антона куда-то за грань реальности. Он просто... смотрел. И молчал. — Ты почему опять в облаках витаешь? — резко вернула его Катя. — Мы как бы дома не одни. — А на что это ты намекаешь? — приподнял бровь Антон. — Это я намекаю. — чуть тише, почти шепотом, с лёгкой улыбкой произнесла Катя. — По твоему взгляду видно. Извращенец... Антон чуть поёрзал на месте, сдерживая улыбку: — Да нет, нет... я просто думаю, как нарисовать тебя, Кать. Подбираю ракурс, вот и завис немного. Глупо выглядело, да... Катя, конечно, знала, что он врёт. Но... решила промолчать. — Ты хочешь меня нарисовать? — неожиданно мягко спросила она. — Ну, так чего ждать? Уроки могут и подождать, времени у нас полно. Лилия Павловна никуда не денется. Она закрутила пальцем у колена, сама не веря, что говорит это. Но сказала. — Смирнова, что я от вас слышу? — почти пародируя учительницу, пошутил Антон. — Что? — отмахнулась Катя. — Я и сама не хочу домой. Ты знаешь. Две недели вперёд — ты дома. Так что... не трать их впустую. Она аккуратно сложила книги, положила их на стол. — Тебе только альбом и карандаш нужны? Или что-то ещё? — спросила она, уже почти шёпотом. — Только это. Спасибо, — отозвался Антон. Катя передала ему альбом и карандаш, хихикнув, уселась поудобнее. — Ну и... в какую позу мне сесть, чтобы тебе было легче? — спросила она, будто нарочно подтрунивая, но при этом искренне. И тут Антон замолчал. Смотрел. Думал. Сердце билось громко. Он не знал, что ответить. И в то же время... знал. В голове Антона начало происходить разное. Он хотел подготовиться к рисунку, но не знал, какую позу выбрать. Все возникавшие образы были чересчур откровенные, взрослые. Просить Катю сесть так — было бы неловко, да и как сказать об этом, не покраснев до ушей? Будто спасательный круг в бушующем море неловкости, по двери постучалась мама — Карина. Прокашлявшись, она сказала: — Антон, мы уедем на пару часиков в банк, отцу премия выпала в этом месяце. Олю с собой возьмём, чтобы вам не мешать, да и она проветрится немного. Антон, чуть ли не кланяясь мысленно от благодарности, кивнул: — Ага, хорошо, мам. А до скольки будете? — Ну, это как получится. Если отец быстро разберётся, то вернёмся пораньше. В общем... развлекайтесь пока. Катенька, остаёшься за главную, пригляди-ка за моим сыночком. Катя, смущённо, но тепло улыбаясь, кивнула: — Хорошо, тёть Карин. Когда дверь за родителями захлопнулась и по двору прокатились шины машины, Антон выдохнул, как будто из него вынули лишний вес. Он повернулся к Кате и неловко сказал: — Как-то всё неловко получилось. В общем, Кать... Сядь немного на стул, только чуть опрокинься на спинку. Нога на ногу. Руки — в замочек, и на колени. Вот так. Катя подчинилась, аккуратно устроившись в нужной позе. Он не знал, почему именно такую позу выбрал. Может, она была красивой. Может, безопасной. Может — потому что всё, что хотелось нарисовать по-настоящему, было куда более… взрослым. Антон принялся рисовать. Его рука шла уверенно — почти машинально. Очертания проявлялись, будто их выдувал лёгкий ветерок на стекле окна. Он рисовал свою Катю — ту, какой видел её сейчас, и ту, какой мог бы увидеть её когда-то: строгую, сдержанную, взрослую, утончённую и тёплую. Он рисовал не просто девушку — он рисовал образ. Ту самую, из сна. И в какой-то момент он сам не заметил, как оказался в трансе. Линия за линией, тень за тенью — будто бы рисовал душу, не лицо. — Антон, — вывела его из задумчивости Катя, — всё? Я немного устала уже. Конечно, я гордая, могу и потерпеть, но... ты точно закончил? А то у меня уже спина затекла, и руки с ногами тоже. Антон моргнул, как будто вернулся издалека: — Да, да, уже закончил. Минуту назад буквально. Вот, держи. Катя потянулась, разминая затёкшее тело, и подошла ближе. Увидев рисунок, она покраснела, опешила, и — не выдержав — с облегчённым смешком обняла Антона. Антон обнял её в ответ, аккуратно, стараясь не позволить рукам опуститься ниже спины — пусть и хотелось, пусть и сердце стучало так, как будто он бежал. Они посидели в объятиях какое-то время, разговаривая — тихо, неспешно, о мелочах. О погоде, о школе, о других. Катя смеялась, Антон улыбался. И вот в какой-то момент он сказал: — Слушай, Катя... А мне ведь вчера приснился очень странный сон… Катя слушала рассказ Антона, не отрывая взгляда, будто бы боялась упустить хоть слово. Её лицо менялось с каждой фразой: то она вспыхивала, словно школьница на первой свиданке, то закрывала лицо руками, краснея как помидор, то, напротив, хихикала в подушку от неловких моментов. — А потом, представляешь… ты стоишь на кухне в халате, с этими рюшечками… — продолжал Антон, нарочито спокойным голосом, будто рассказывает байку про лису в курятнике. — И вот… в момент, когда я только хотел подойти, Мама меня вернула в реальность… — Антон! Ты совсем?! — Катя уже не выдержала, схватила подушку с кровати и шлёпнула его по голове. — Ты вообще в своём уме такие сны видеть? — Я не виноват! — отбивался Антон, хихикая. — Мозг сам решил, что пора нам завести школу, детей и романтику по расписанию! — Школу… — проворчала Катя, прижимая подушку к груди. — Ещё скажи, что ты там Ромку и Полину поженил. — Ну… — неуверенно начал Антон, — Они там… ну… уже детей воспитывали. Один, правда, с характером "маразматички", цитирую твою версию, а второй — пока в пеленках. Катя вздохнула, прикрыла лицо руками и слегка засмеялась. — Знаешь, ты, конечно, идиот, но... милый идиот. — Значит, сон был пророческий? — подмигнул Антон. — Если я в халате с рюшечками — это пророчество, то у тебя беда с фантазией, милый. — хихикнула Катя, всё же придвигаясь ближе. Наступила тишина. Такая… уютная. Из окна доносился лёгкий ветер, еле слышно скрипела труба печки, а на столе осталась открытая тетрадка, где уроки давно потеряли своё значение. Катя прижалась к Антону, аккуратно коснувшись плеча и, не глядя в глаза, произнесла: — Я, наверное, тоже видела сон… Только я не просыпаюсь. Потому что всё это слишком… хорошо. Антон смотрел в потолок. Не потому что не хотел посмотреть на Катю, а потому что понимал — если посмотрит, то захочет сказать то, что, может быть, ещё рано. Но всё равно сказал: — Ну и пусть. Даже если это сон — я не хочу из него просыпаться. Катя не ответила. Просто положила голову ему на плечо. А за окном, будто в подтверждение, начался лёгкий снег. Время шло как-то странно — то стремительно, то, наоборот, тянулось, будто само подстраиваясь под ритм двух сближающихся душ. Прошло ещё несколько дней. Катя всё так же приходила к Антону. А мама, Карина, будто бы всё чувствовала заранее. Знала, что её сын скоро, как птенец, расправит крылья и улетит — не навсегда, но навсегда по-своему. Поэтому и брала его с собой по делам: на оптовку, на базар, чтобы дать детям время побыть вдвоём. В какой-то момент, на фоне всей этой заботы и тишины, она, ничего не говоря, подложила в ящик тумбочки у кровати Антона контрацептивы. Мол, сын, ты уже взрослый, разберёшься. Мама всё-таки. Понимает всё без слов. Антон, конечно, волновался. И понимал, что сделать вечер романтичным будет не так просто. Уговорить Катю? Сложно. Да и нужно ли? Но всё произошло как-то мимолётно, без лишних слов. Просто в один момент между ними всё стало настолько естественным, что слова уже ничего не значили. И пусть потом он не раз прокручивал всё в голове, но тогда, в тот первый раз, он был просто... счастлив. Катя, лежа рядом, с растрёпанными волосами и лёгкой улыбкой, поправила прядь и, переводя дыхание, выдохнула: — Антон Петров, я тебя ненавижу. Антон, приподнимаясь на локте и улыбаясь: — В смысле? Я что-то сделал не так? Тебе не понравилось? — Дурак, — ответила она, — я ненавижу, когда ты шутишь вот так. И, взяв подушку, мягко влепила ему по ногам. — Значит, надо повторить, — ухмыльнулся он. — Обязательно, — прошептала она уже тише. Это повторилось. И не один раз. А потом время снова подхватило их, словно ветер — листья. Прошли две недели. Нога зажила. Антон вернулся в школу. Вёл себя будто бы ничего не произошло, будто бы всё как раньше. Только Катя чаще поглядывала на него с лёгким блеском в глазах. Только Ромка уже что-то начинал подозревать. И, зная Ромку, молчать он вряд ли долго будет... В один из прекрасных майских дней, когда уже всё вокруг цвело и даже школа готовилась закрыть свои двери на каникулы, Антон Петров вместе с Ромкой и Бяшей пошли на рыбалку. Весна стояла на пороге лета, и тёплый ветер звал куда-то за горизонт. — Короче, Тоха, я ничего не знаю, ты, я и Бяша — на рыбалку. И всё. Меня не колышет, — заявил Ромка, не терпящий возражений. Антон, конечно, вздохнул. Опыт подсказывал, что без очередного чуда или катастрофы не обойдётся. Но деваться было некуда — не подведёшь же друзей. Слово за слово — и на рыбалке оказались не только мальчишки. К ним присоединились Полина и Катя. Ну а Бяша, как обычно, оказался центром всеобщего внимания — он умудрился забыть свою удочку. Потом упал в реку. Потом второй раз. Ну, в общем, классика. Он и сам смеялся, говоря, что, возможно, его стихия — это не рыбалка, а водные процедуры. И вот там, у костра, с дымком и треском углей, в момент всеобщей расслабленности, Антон взял да и проговорился: — Мы с Катей уже давно встречаемся... Повисла гробовая тишина. Ромка выдал такую цепочку матов, что лес затих. Полина упала в обморок. Катя захохотала. Бяша? Бяша ел бутерброд и подавился от удивления. Потом, конечно, смеялись все. С тех пор многое изменилось. Прошли годы. Катя и Полина — да, подругами не стали. Но и перестали быть врагами. Иногда спорили, как и все. Но уважение появилось. Сдержанное, но крепкое. Ромка и Антон — выросли. Оба поступили в один вуз, разными были, а всё равно вместе. Прошли всё: и глупые ссоры, и зрелые разговоры. Катя и Полина стали по-настоящему сильными и красивыми женщинами. Каждая по-своему. Антон стал мужчиной. Тихим, дерзким, уверенным в себе — таким, каким и должен был стать. А кошмары? Кошмары остались где-то далеко. Потому что когда рядом тот человек, ради которого ты живёшь, даже самые тёмные сны становятся просто мультфильмом, который можно выключить одним словом: «Я рядом». А Роман Афанасьевич и слесарь Дима? Ну, конечно же, не забылись. Они по сей день помогают в поселке. Несколько раз даже прикрывали тех самых юных безбашенных подростков, которые теперь стали взрослыми. Но это уже совсем другая история. Антон закрывает кожаную обложку своего личного дневника, поправляет очки. Из соседней комнаты доносится: — Папа! Ну, папа, на ручки! Антон улыбается. Белобрысая девочка лет пяти с характером матери влетает в кабинет. Он поднимает её на руки. — Всё, Анют, иду, иду. С этой лёгкостью он спускается вниз, на кухню. Там, как всегда, встречает его она — прекрасная, родная, вечная. Катя. Уже давно не Смирнова. Катя Петрова. Его жена. Его дом. Он садится за стол, прижимает дочку к груди и говорит: — Как же хорошо, когда жизнь начинается сначала.