Кусочничество

— Уродливо выглядишь, дядь. Ребёнок, — а может и подросток, Клайд знает что-ли их развес по лицу? — бьёт по пустой жестянке и попадает в носок его ботинка. Не то чтобы жалко, ведь четвёртый год их носит, но ужасно скребёт, если они не доживут до конца уника. Господь, у них хлеб щас под лям, а ведь вчера, сколько? Тыщ двести стоил. Мразотная инфляция. И ребёнок. Он в новенькой куртке и яркой дурацкой ушанке не по погоде. А Клайд тут, в тупике за Лужей, в адидасе китайском и затасканном. Стрёмно. Стучит по самокрутке, пепел на старое пятно падает. Мать сожгла утюгом. На углях. Короче, они с пацаном в отвратительно разных весовых категориях. Пацан дует жвачку. Вишнёвую. Из блатных. Мудачьё. — Хуёво воспитан, пацан. Тот и скалится на это довольно. Клайд чешет руку, чтоб не въебать по пухлому лицу. Затягивается. И в пакость, ведь ребёнок первый начал, дымит прям в глаза. — Папа правильно говорит, — между кашлем уверенно так отмечает, — нехер мне с гандонами порчеными шляться. Ножкой в чистых ботинках ковырнул землю, жестянку из камешков выбить. И в глаза Клайду мило так стрельнул: — Как дела, дядь? Да по роже одной бледной и откормленной вмазать хочется, улыбчиво молчит. Хули, конечно, мелкий привязался к нему в тупике за Лужей, Клайд не ебёт. Поэтому, в разумной степени, говорит. — Иди нахуй. Ёмко, очень своевременно и по делу. На первый раз простит такой хамский предлог к разговору. Что взять с детей, да? Тот плечами жмёт. — А у меня хорошо. Хочешь жвачку? — Нет. Клайд хочет денег или хотя бы адекватных цен. Заебало его объяснять бабкам, почему вчера молоко продавали по пятьдесят тысяч, а сегодня уже в полтора раза дороже. И Лужа сраная задрала. Чтоб она уже сгорела нахуй. Дублёнка рядом с рыбой, а за спиной уже икра чёрная. И Клайд в самом торчковом месте помогает матери со злоебучим хлебом и молоком. Вот бы в штаты свалить. — Хули ты приебался ко мне? Иди, вон, к приехавшим притрись. Может, ореховские за своего примут. Батя, конечно, философ у тебя знатный, но не круче этих. — Папа говорит, чтобы я не приёбывался к таким. У него с тамбовскими уже всякое. — Мажористый всё же. — Ну ты чё, дядь. Клайд сбивает дурацкую ушанку с него. Тьфу ты, в марте, в душной Луже сидеть на всё заклёпаный. С тамбовскими, у него, видите ли. Может, Клайд тоже хотел вписаться к кому-нибудь, если бы не охерительно заправославившаяся мать. Пацан глазами огромными похлопал на кого-то за спиной. Смерть, что ли пришла? Ну так пусть расстёгивает ширинку, Клайд отсоёст за пару десятков благих лет. — Алфёдов, отец тебя за шкирку на звезду повесит, — ебать-таки Клайда во все щели, за спиной кто-то власть имеющий. Если он скажет, что не последний в Москве человек, ну, адидас ему периной, Клайд самокрутку о его глаз потушит. — Ладно. Он всё ещё у того прилавка? Блин. Пока, уродливый, было мерзко поболтать. — Катись ты, по малой спасской, — Клайд кидает бычок примерно в мусорку. Мужик за спиной всё стоит. Хмыкает. — Ты не смерть, тебе сосать не стану. — Передумаешь, скажи. — Да пошёл ты, — Клайд обернулся, — рыжий мудень. — Сантос. Ещё встретимся на Луже. — Гомик ирландский. — Только натуральный жёсткий секс с белыми мужчинами. Клайд фыркает ему вслед. Ещё б малиновый пиджак надел, а не в руках нёс. Может, Клайд и передумал бы. А теперь обратно. Стоять рядом с матерью и орать на всю ёбаную Лужу "хлеб!"