Глава 1. Что день грядущий нам готовит
24 июня 2024 г., 22:41
Пути, по которым текут деньги, есть кровеносные сосуды, на которых держится мир.
Банк Северного королевства есть сердце денег, что текут по венам Снежной. Оттого он должен работать, как часы — выверенно и бесперебойно. Никакие обстоятельства не могут стать этому препятствием или послужить оправданием халатности. Никакие обстоятельства не могут поставить под угрозу его деятельность. Оттого в редкие моменты трудностей каждое до единого требование должно соблюдаться ещё более строго. И каждый винтик в этом механизме, велика или мала его роль, оказывают на него влияние трудности или нет, должен работать исправно, становясь неуязвимым перед лицом испытаний. Банк Северного королевства однажды станет сердцем денег, что текут по венам мира. Потому каждый работник в этот день старался трудиться ещё упорнее, чем в любой другой. Потому каждый работник в этот день не позволял себе отвлекаться ни на минуту, не поднимая глаз, выполняя задачу за задачей. Истинные валюты Банка Северного королевства — кровь и слёзы. Чувствовали, знали: скоро действительно наплачутся. В этот день в банке было особенно тихо — за редким исключением в виде просьб передать те или иные данные или взять на себя какую-либо задачу; не услышать даже кратких перемолвок между товарищами. Мрачные лица сотрудников в полной степени передавали общее настроение коллектива. Грядущие проверки, которые в свете последних событий, несомненно, обрушатся на них лавиной, не давая и момента продохнуть, не сулили ничего хорошего. Впрочем, даже так удавалось найти пусть и маленький, но очень убедительный повод для облегчения: по крайней мере, им повезло не оказаться там, где сейчас находился их нерадивый коллега. — Вы не говорите ни слова уже несколько минут. Возможно, мне стоит задать вопрос ещё раз? — Н-нет… Я прошу п-прощения… Кабинет в центральном банке Снежной всегда встречал строгостью и тишиной; здесь отчего-то легко было ощущать себя совсем маленьким и незначительным. Страх лишь обострял ощущения. Колени мужчины едва заметно дрожали. Хотелось сжаться до невообразимых размеров, провалиться сквозь землю, исчезнуть с лица Тейвата — лишь бы не видеть давящих стен, не чувствовать растущей тревоги вперемешку с чувством вины и — пощади его Царица — не встречаться взглядом с Девятым предвестником. — Вам холодно? Так отчего вы дрожите? Мужчина сглотнул, стараясь унять трепет. Панталоне разговаривал приторно-мягко и смотрел на него с выражением лица почти располагающим — если бы только во взгляде, ледяном и пронизывающем, читалась хоть сотая доля того дружелюбия, впечатление о котором обманчиво создавала намертво приклеенная улыбка. — Повторю вопрос. Как это могло произойти? — Н-не знаю… Я клянусь, я не знаю! — Ах, не знаете. Девятый предвестник едва слышно вздохнул и коснулся переносицы, поправляя очки. Жест… усталый. Снисходительный. Словно он беседовал не с одним из работников банка, а с озорным ребёнком, провинившимся и никак не желающим этого признавать. Впрочем, с учётом ситуации… возможно, разница и вправду была не так уж велика. — То есть вы настолько безалаберно относитесь к своей работе, что мало того, что не заметили фальсификации, так ещё и не предполагаете, по чьей вине и каким образом это могло произойти? — Я прошу п-про– — Избавьте меня от необходимости слушать пустые извинения. Мужчина тут же замолчал, глядя себе под ноги. Неподвижный, как статуя, он понятия не имел, что мог сказать, чтобы не сделать ситуацию ещё хуже. Впрочем, было ли, куда? Девятый предвестник поднялся со стула, делая несколько медленных шагов в сторону окна, сцепив руки за спиной. Безмятежная улыбка, благодаря которой угадать ход его мыслей становилось невозможным, всё так же держалась на его лице. На несколько минут повисла тишина, делая и без того напряжённую обстановку совершенно невыносимой. — Верно ли я понимаю, что внятного ответа от вас так и не дождусь? Молчание. — Досадно. После очередной паузы, способной, казалось, довести до безумия, он наконец взмахнул рукой, даже не повернувшись. — Свободны. Мужчина не успел и рта раскрыть, как тут же был сопровождён из кабинета, несмотря на слабые попытки воспротивиться — совершенно бесцельные и предпринятые, очевидно, лишь из отчаяния. Стоило тяжёлым дверям закрыться, как Панталоне вновь вздохнул и потёр переносицу. Что за трата времени. Вид из окна на город, величественный и живописный, сейчас не привлекал никакого внимания; все его мысли занимала ситуация в банке. Всех проблем можно было избежать, если бы некоторые должностные лица — которые, разумеется, сполна прочувствуют на себе все последствия вплоть до самого мельчайшего — своевременно и добросовестно выполняли свою работу. Но один промах привёл к другому, заставляя идеальный созданный Панталоне механизм сбоить. Что ещё хуже, они попытались это скрыть. Если они действительно надеялись, что хоть одна мелочь укроется от его взгляда… что ж, это просто смехотворно. Впрочем, теперь проблем не оберёшься — и этот факт не вызывал в нём ничего, кроме всепоглощающего раздражения. Куда ушли деньги, по чьей вине ушли деньги. Каким образом удалось это прикрыть и провернуть. С чьей помощью удалось это прикрыть и провернуть. Множество вопросов — и пока что ни единого ответа. Ближайший месяц обещал быть ужасной головной болью. Во всей этой истории была лишь одна положительная сторона — некоторое время подчинённые будут работать на пределе своих возможностей, без единого проступка; пусть о том, что именно произошло, знали единицы, общую атмосферу и серьёзность ситуации замечали и осознавали все — и сейчас лишь последний идиот рискнул бы испытывать его терпение. Панталоне задумчиво побарабанил пальцами по подоконнику, затем вернулся за стол. Оставалось надеяться, что болвану, которого только что выпроводили из его кабинета — как в скором времени выпроводят и с работы — хватит ума не болтать. Новости здесь распространяются, как лесной пожар — и чем больше людей окажутся посвящёнными в совершенно ненужную им информацию, тем сложнее будет распутать клубок, сотканный из недомолвок, нелепой самонадеянности и целой цепочки должностных нарушений. Придётся решать, кому поручить это дело… что тоже добавляло хлопот. Ах, и с каких пор эффективные многофункциональные сотрудники, умеющие держать язык за зубами, стали редкостью? Взгляд Панталоне упал на подставку для канцелярских принадлежностей, стоящую на столе — он слабо ухмыльнулся, бездумно выуживая чёрную ручку, разглядывая, перекатывая между длинными увешанными перстнями пальцами. Занятная вещица. Несмотря на внешнюю заурядность, на деле она была не такой неприметной, как казалось на первый взгляд — в массовое производство их ещё не пустили. Она была предназначена исключительно для дорогих ароматных чернил, несколько капсул которых — с достаточно редко попадающими в продажу запахами, надо заметить — шли в наборе. Искусно выполненный механизм позволял делать их замену куда быстрее и проще. Подарок, оказавшийся не настолько уныло-бесполезным, насколько казалось поначалу, от человека, умеющего их подбирать — важный навык для того, кто стремится выслужиться перед каждым, кто имеет хоть немного власти. Ухмылка Панталоне стала немного шире. Да, пожалуй, Ярослава Белозёрская могла бы считаться тем самым подходящим сотрудником: в её эффективности сомнений не было, как и в умении распознавать, когда не следует трепать языком. И за дело она наверняка взялась бы охотно — люди, подобные ей, никогда не упускают возможности угодить в надежде улучшить своё положение и получить право стребовать ответную услугу. Но увы и ах — слуга двух господ не верен ни одному из них. Ярослава же, метаясь от предвестника к предвестнику в надежде заслужить их милость, едва ли была достойна подобного доверия. Разумеется, они… сотрудничали до этого. Но мелкие поручения, не касающиеся экономических вопросов напрямую, нельзя и сравнить с задачами, при решении которых на кону стоит репутация Банка северного королевства. Женщину, готовую, по-видимому, свернуть горы ради разведки, глава которой — какая досада — по несчастливому совпадению Панталоне не жаловала, вряд ли стоило посвящать в конфиденциальную информацию. Да, возможно, предпринимать действия в подобных ситуациях было бы проще, не будь предвестники готовы перегрызть друг другу глотки. Что ж, придётся подыскать другой вариант; не столь страшно.***
— Та-ак… Игорь Шатский, 24 года — здесь… В этой части архива было немного пыльно, но мужчина, кажется, совсем этого не замечал, упорно стараясь изобразить деловой вид, пока перебирал торжественно вручённые ему в руки досье — впрочем, так и не сумев скрыть озорной блеск в глазах. — Леонид Беляев, 23 года — на месте, Николай Савельев с неуказанным возрастом тоже здесь… Алиса Гришина, 22, — молодой человек ухмыльнулся, задержавшись взглядом на фотографии молодой светловолосой революционерки, — хм, а она ничего. Даже досадно. Он обернулся к девушке, которая с бесстрастным видом стояла у окна, сложив руки за спиной, и посмотрел на неё выжидающе с минуту; когда же никакой реакции не последовало, он закатил глаза и наигранно-разочарованно проворчал: — Что? Никакого ответа? Девушка лишь склонила голову. Золотые глаза смотрели равнодушно, ни один мускул на белом лице не дрогнул. Она не произнесла ни слова, но всем своим видом демонстрировала безразличие — возможно, с ноткой озадаченности: мол, «о чём речь?». С шумным раздражённым выдохом он проворчал. — Могла бы сказать хоть что-то. Я месяцами пытаюсь выбить из тебя хотя бы «Кирилл, ты идиот», но ты какая-то непробиваемая. Аж тоска берёт. Собеседница пожала плечами. — Разве могу я позволить себе подобное? — Ну конечно, как я мог забыть, — пробормотал Кирилл, недовольно цокнув языком — кажется, Ярослава никогда не начнёт вести себя хоть самую малость естественнее. Затем, поняв, что дальше и пытаться смысла нет, махнул рукой и вновь переключился на изучение документов, на этот раз несколько более серьёзно. Ярослава тем временем стояла, глядя в окно, с ничего не выражающим лицом. Люди, с ней не знакомые, посчитали бы её, должно быть, совершенно нечитаемой. Знакомые, впрочем, тоже бы с этим согласились. Понаблюдай за ней, побеседуй с ней, поработай с ней — и даже спустя уйму времени бок о бок всё равно не угадаешь, что творится в её голове. — Хорошая работа, — вздохнул Кирилл, закончив сверять бумаги и беззаботно отодвинув стопку в угол рабочего стола, не забыв лёгким движением руки наклеить сверху красный стикер, — как и ожидалось от тебя. Откинувшись на стуле и закинув ноги на угол стола, едва не задевая стоящую там кружку — Царица, он даже слишком развязный — он оглядел Ярославу с головы до ног, прежде чем с беззаботной нотой в голосе спросить. — Что теперь? Девушка медленно, почти нехотя отвернулась от окна. — Госпожа Арлекино прибывает в город через два дня. Я намерена просить с ней встречи. — М-м, — хмыкнул Кирилл, — ну да, ей-то ты явно должна отчитаться о таких ошеломительных успехах. Он зевнул, откидывая назад длинную синюю косу, выглядя в высшей степени расслабленно. Когда Ярослава так ничего и не сказала, он ухмыльнулся и добавил. — Просить о чём-то будешь, да? Пытаться наконец-то вывести эту женщину на хоть какие-то живые эмоции стало для него своего рода развлечением — стремясь сорвать с неё хотя бы одну маску из Царице известно скольки, он неустанно искал поводы её подколоть и спровоцировать. Встречая, к своему удивлению, отсутствие какого бы то ни было отклика, Кирилл не отчаивался и с каждым разом становился всё нахальнее: упивался безнаказанностью, задавая неудобные вопросы, отпуская шутки, некоторые из которых имели все шансы отправить его туда же, где сейчас имели несчастье находиться товарищи, чьи личные дела он только что получил, и в общем и целом забывая о значении слова «тактичность». Увы, но пока что ни одна из попыток не увенчалась успехом — как бы он ни пытался подобрать к ней ключик, Ярослава оставалась холодной, как северный ветер. Спокойная и равнодушная, по сей день даже на самые наглые и непосредственные провокации она отвечала в лучшем случае тихим «хм» и пожатием плеч — что, конечно, очень его разочаровывало. К тому же, к большому неудовольствию Кирилла, она до сих пор с завидной регулярностью пыталась запудрить ему мозги, никак не уставая играть роль всепрощающей, учтивой и благодетельной особы. Уже давно он сделал вывод, что эта женщина — очень недурная актриса. Ярослава играючи адаптировалась, быстро ориентировалась в ситуации и с каждым, каждым человеком вела себя по-разному. Старшие по званию никогда не упрекнули бы её в неуважении, младшие — в высокомерии; для некоторых она играла эталон добродетели, изображая участливость и кротость, для других казалась не близким, но надёжным товарищем, способным решить любую проблему, третьи побаивались её, но безмерно уважали. Несмотря на видимую холодность, большинство считали её человеком доброй души и искренних стремлений. Лишь единицы удостаивались чести лицезреть её неприкрыто ледяной взгляд и слушать слова, наполненные ядом вместо напускной заботы — чтобы так провиниться, нужно было постараться. Выше жизни ценя репутацию, Ярослава старалась сохранять более-менее привлекательный образ в глазах всех окружающих. Именно поэтому Кирилл мог с лёгкостью объяснить каждое до единого слово, которым её характеризовали люди: будь то «добродетельная леди», «образцовый агент Фатуи» или краткое и резкое «змея». По скромному мнению Кирилла, последнее было ближе всего к правде. Для него, к слову, теперь существовала отдельная маска: непробиваемая. Беседуя с ним, Ярослава всегда отвечала общими фразами и никогда не давала знать больше, чем следовало, чтобы, не дай Царица, не оставить себе и шанса как-либо себя скомпрометировать — готова была даже играть в дуру при необходимости. Его это… утомляло, если честно. — Просить? Увольте, разве имею я право обращаться с какими-то просьбами к господам Предвестникам? Мне лишь необходимо обсудить с ней ситуацию в столице, только и всего. Кирилл закатил глаза. Что ж, чего ещё он ожидал?.. — Ага, как же. А сейчас, дай догадаюсь, тебе пора бежать? Ярослава мельком взглянула на часы, и Кирилл едва удержался, чтобы не фыркнуть. Делает вид, что не следила за временем, как же. Будто он совсем идиот. — Вы, как обычно, наблюдательны, — согласилась Ярослава, — боюсь, у меня ещё есть дела. Вас устраивает полнота предоставленных данных, я ничего не упустила? — Ты и сама прекрасно знаешь, что в этих бумагах информации даже больше, чем нужно. — Значит, устраивает, — легко кивнула она, словно в упор не замечая его скептически приподнятой брови. — В таком случае спешу откланяться. Если потребуются дополнительные материалы, смело отправляйте мне запрос — я посмотрю, что могу… — Да-да, — перебил её Кирилл, — не сомневайся, так и поступлю. Ярослава ответила едва заметной холодной улыбкой. Ненастоящей, как всегда, не достигающей её глаз, смотрящих всё так же равнодушно-пронизывающе. — В таком случае доброго вечера. — И тебе не хворать. С идеально ровной спиной Ярослава в несколько шагов пересекла комнату и с почтительным кивком скрылась за дверью, предусмотрительно придержав её, чтобы не хлопнула. Снова её напускные «ах-такие-учтивые» привычки — двери в архиве уже полгода как оснащены доводчиками. Стоило мозолящему глаза светлому пятну — почему она вообще всегда носила только это ужасно непрактичное белое пальто? — исчезнуть из его поля зрения, как Кирилл сразу устало выдохнул, проведя рукой по лицу. Беседовать с Ярославой становилось всё менее и менее увлекательно, но если попытки поддеть её обеспечивали ему пусть и сомнительное, но хоть какое-то развлечение, то стопка бумаг, отмеченная красным стикером, так и кричащим «срочно!», не обещала ничего, кроме томительной, невыносимой скуки. Он тоскливо опустил ноги со стола и подтянул документы ближе к себе, не забыв в несколько быстрых движений смахнуть с рабочего места пыль, и постарался найти в ситуации что-то положительное. В конце концов, биографии и тайные — впрочем, теперь не такие уж и тайные — записи революционеров-неудачников сортировать будет всяко интереснее, чем ту тягомотину, с которой он обычно работает. — Что ж, Алиса Гришина, — вновь легко ухмыльнулся он, поддевая первый лист, — познакомимся поближе. Посмотрим, что у вас здесь любопытного. Стоило ему поднять первую страницу, как он заметил аккуратно прикреплённую ко второй записку на тонком картоне. Изогнув бровь, он взял её в руки, чтобы лучше всмотреться. Изящный почерк и слабый кофейный аромат были ему, пожалуй, даже слишком знакомы. Я рассортировала те бумаги, которые могла, и отметила жёлтыми закладками документы, которые необходимо отправить в тайный отдел. Этим можете себя не утруждать. С уважением, Я. Б. Кирилл не сдержал смешка. — Невыносимая женщина.***
Ярослава обессиленно опустилась на дешёвый стул, откидывая голову и уставившись в потолок. Сегодня у неё настоящий праздник — достойный повод выпить вина вместо огненной воды, поесть без спешки и, самое главное, впервые за долгое время переночевать дома, а не в кабинете в Заполярном дворце. Возможно, правда, что на рабочем месте она ночевала не потому, что днями и ночами трудилась во славу Царицы, а потому, что её дом — пустую холодную махину, необжитую и неуютную, с минимумом мебели и без единой безделушки — вообще сложно было таковым назвать. Возможно. Кто знает. Потребовалось около семи минут, чтобы Ярослава прекратила тупо пялиться в потолок и наконец нормально села на стуле. Всё ещё ровно, с холодным лицом, словно не осознавая, что находится не в кабинете начальства, не на официальном приёме и не на дипломатическом ужине; стоило опомниться, и она дала себе вольность опереться локтями на колени, слегка сгорбив, казалось, несгибаемую спину, и спрятать лицо в ладонях. Царица милостивая, как она устала. Посидев так ещё немного, Ярослава наконец собрала волю в кулак и поднялась, нетвёрдо держась на ватных ногах, и, не снимая сапог, направилась к стоящему в углу комнаты шкафу — одному из немногих предметов мебели, по которым было заметно, что ими пользовались чаще остальных. Она подошла к нему и открыла дверцы — тут же раздался отвратительный режущий уши скрип. Её глазам предстало привычное разнообразие разноцветных склянок. Мондштадстское вино из одуванчиков, рисовое вино из Ли Юэ, змеиная настойка из Сумеру. Саке из Инадзумы, доставать которое ей приходилось всеми правдами и неправдами — изоляция региона сильно усложнила задачу. Ярослава, впрочем, не стала тратить время на то, чтобы разглядывать и выбирать — точным движением выудила из глубин шкафа бутылку не слишком популярного, но нежно любимого ей вина из лепестков роз и направилась к столу. Ярославе всё ещё трудно было осознать, что на некоторое время можно было… расслабиться. Хмуро наблюдая, как изящный бокал наполнялся розоватой жидкостью, она размышляла. Госпожа Арлекино прибудет в Снежную через два дня. Встретиться с ней, если повезёт, удастся уже через четыре. Насколько дерзко с её стороны будет напоминать о давней просьбе тогда же? Возможно, в ней говорил адреналин — последние события в несколько раз обострили обычно несвойственное ей нетерпение — но сколько она ни рассуждала, казалось, что момента лучше и быть не может. Успех в одной из самых значительных миссий, за которые Ярослава когда-либо бралась, пришёлся аккурат к юбилею её службы в Фатуи — и очень удачно совпал с датой возвращения госпожи Четвёртой в город. Ярослава, правда, несколько беспокоилась, что подобные требовательность и спешка предвестнице могли не понравиться, но её желанию поднять эту тему как можно скорее способствовал ещё один фактор. Совсем недавно она узнала несколько… тревожащие новости из Дома Очага, потому считала, что слишком тянуть будет неразумно. Задумчиво пригубив вино, Ярослава окончательно утвердилась в своём намерении осторожно затронуть эту тему при встрече с госпожой. Посмотрит на её реакцию, а затем решит, стоит ли идти на это сейчас или отложить вопрос на потом. Алкоголь пился легко, почти неощутимо: после первого бокала Ярослава налила второй, а затем третий, но рассуждала всё ещё достаточно ясно. Расслабляться без него она уже, казалось, не умела: оставаться наедине с самой собой, не будучи с головы до ног заваленной работой, с каждым разом становилось всё сложнее даже в почти родных стенах её кабинета; это усугублялось в несколько раз, когда вместо него она находилась в огромном, пустом помещении, которое ей следовало бы называть домом, но по её же вине больше походящем на давно не используемый склад. Спирт же… помогал забыться. Правда, к большому сожалению Ярославы, к ней закрадывалось подозрение, что ещё совсем немного — и её не пробьёт ничего, кроме самой дешёвой огненной воды. Любимое вино было вкусным, но пилось, как сок, и она уж было поддалась соблазну перейти на что-то покрепче, но откинула эту мысль. Да, находясь в тишине и одиночестве, ей нужно было или пить, или работать — но, возможно, это не так и плохо. В конце концов, дела, касающиеся работы, ещё не закончились — и сейчас у неё как раз хватало свободного времени, чтобы порассуждать. Неохотно оторвавшись от распития напитка, она окинула комнату взглядом, вспоминая, где оставила бумаги; быстро их обнаружив, перенесла на стол. Привычка всегда снимать копии для личного пользования в очередной раз доказала себя полезной. Теперь Ярослава не просто пила вино, но и задумчиво перебирала файлы. Шатский, Беляев, Гришина, Савельев — все, как на подбор. Кружок по интересам в полном составе. Их личные дела, составленные ей же, изучены вдоль и поперёк; ныне каждый из них находился под чутким наблюдением где-то чуть ниже уровня Заполярного дворца — она сама удостоверилась в этом, выдержав каждый полный презрения взгляд из-за решётки. Последователи помельче разбежались, как крысята, но большинство из них удалось изловить, и вся информация будет у неё на руках уже в ближайшие несколько дней. Операция прошла на ура — можно даже сказать, что всё обернулось просто замечательно. Так почему Ярославе казалось, что что-то здесь было не так? Игорь Шатский, Леонид Беляев, Алиса Гришина, Николай Савельев. Игорь Шатский, Леонид Беляев, Алиса Гришина, Николай Савельев. Здесь должен был быть кто-то ещё. Возможно, Ярослава просто сходила с ума, но смутные сомнения терзали её без устали. Пятеро. Она была уверена, что их было пятеро — вся собранная ей до операции информация указывала на это. Но агенты, занимавшиеся непосредственным исполнением, на её вопрос о последнем повстанце ответили растерянным взглядом, уверив её в том, что никого больше не было и быть не могло. Расспросы вышеупомянутых мятежников тоже ни к чему не привели, что лишь дополнительно убедило всех в том, что предварительные сведения, должно быть, были неточными. Пустяки, сказали они, случается. Ярослава тогда едва сдержалась, чтобы не показать своего раздражения. Смели ставить под сомнение собранную ей информацию, зато так легко верили недоумённо хлопающим ресницами диссидентам, свято клявшимся, что их с самого начала — честное слово! — было только четверо. Что за цирк. Разумеется, это уже не её забота, — свою задачу она выполнила, — но она не любила, просто терпеть не могла оставлять дело незаконченным. Перекладывание ответственности, конечно, ощутимо упрощало жизнь в моменте, но затем с пятидесятипроцентным шансом аукалось нешуточными последствиями, разбираться с которыми, по правде говоря, ей не хотелось совсем. К тому же, в этот раз, с учётом специфики задачи, эти самые последствия могли в перспективе оказаться куда страшнее, чем кто-либо мог себе представить. Можно было посмеиваться и называть Ярославу параноиком, если так было угодно, но она привыкла перестраховываться по несколько раз. Даже самая маленькая искра могла вновь распалить пламя, потому девушка мысленно пообещала себе хотя бы попытаться довести это до конца — даже если дальнейшее расследование передадут в чужие руки. В конце концов, не сосчитать, сколько раз она убеждалась в том, что если хочется сделать дело хорошо, следует делать его самостоятельно. Впрочем, это всё потом. Нынешних достижений хватит на то, чтобы отчитаться перед госпожой Арлекино и набраться смелости на просьбу; возможно, будет достаточно и для того, чтобы получить блестящую медальку, которая ещё на пару шагов отдалит её от шансов быть списанной, как бесполезный мусор. В такие моменты Ярослава почти позволяла себе собой гордиться. Посмотрите, я не пушечное мясо. Посмотрите, моё лицо знают и помнят. Посмотрите, вы больше не сможете убрать меня из игры так легко. Посмотрите, я— Ярослава мотнула головой, стянув резинку и наконец позволив чёрным волосам свободно рассыпаться по плечам. Размышления растянулись на две трети бутылки; сейчас она чувствовала себя как нельзя лучше — вернее, куда лучше, чем в последние несколько месяцев, то есть чуть сноснее, чем паршиво. Для неё уже было за счастье. Мысль о беседе с госпожой Арлекино вызывала в ней какой-то странный трепет, и наравне с тревогой она чувствовала себя… почти приятно взволнованной. Если всё удастся, то можно будет больше не срываться от дела к делу, изводя себя беспокойствами о неопределённом будущем. У неё появится некоторая уверенность… и тогда, может, она даже сможет немного пожить для себя. Взять в руки собственный поводок и сделать вид, что в некоторой степени контролирует свою жизнь; заняться работой, — в Фатуи, разумеется, — которая ей действительно интересна. Ей не слишком хотелось завышать свои надежды, но эта мысль, непрошеная, хрупкая, сама собой закрадывалась к ней в голову: Возможно, жизнь налаживается.
