стеклянные дети

Когда Такеоми открывает дверь, единственное, о чём он молится — о спящем отце или вообще об его отсутствии дома. Не то, чтобы старший Акаши верит в Бога, но в такие моменты молитвы выглядят как спасательные круги, дающие призрачное вызволение от жестокой реальности хотя бы на время. Он прекрасно знает о том, что цикличность насилия от этого всего не прервётся, но когда думается о чём-то другом, масштаб травмы снижается и не приносит столько боли и обиды. И даже если это всё действует временно, уж лучше продолжать обманывать себя, веря в приближающийся счастливый финал, пускай даже и эфемерный, чем принимать тот факт, что близкие люди могут приносить так много боли, от которой некуда бежать. Потому что такое не должно происходить вообще, но почему-то отец продолжает измываться над ними и ломать с каждым последующим прикасанием всё больше и больше. Такеоми сжимает пакет в руке и слегка проводит пальцами по спине младшей сестры, которая тихо посапывает на его руках, прижимаясь и крепко держась за него. Он переводит взгляд на неё, замечая на своей рубашке мокрый маленький тёмный след от слюней Сенджу, которые она продолжает пускать, сладко расплываясь в улыбке. Акаши-старший выдыхает, отмечая для себя в мысленном списке поход в ванную и переодевание в другую рубашку, а затем он ставит пакет на стол и уже этой свободной рукой начинает поглаживать сестру чуть увереннее. Она невольно что-то мычит и водит щекой по слюнявому плечу. Такеоми улыбается, смотря на подобную картину, а затем, словно ошпарившись об требовательный и настойчивый взгляд в его сторону, резко делает серьёзное лицо, поворачивая голову к Харучиё. Он встречается с холодными лазурными глазами брата, замечая ужасную схожесть с сестрой. Однако глаза младшего не имеют внутри себя детско-наивного взгляда, в них вообще нет ничего, что так или иначе говорило бы о том, что перед вами стоит ребёнок. Акаши-младший супится от того, что его так нагло и в открытую рассматривают, а Оми замечает на лбу мелкого уже довольно глубокую морщину, проходящую через всю верхнюю надглазную часть лица. Хару мнётся, не решаясь начать диалог. Он приглаживает отросшие волосы, прикрывая лоб и осознавая, что именно туда смотрит брат. Такеоми хмыкает и отводит глаза, рассматривая название магазина на полиэтиленовом пакете. Он слегка вздрагивает, и щека вновь вспыхивает от нахлынувшего воспоминания из магазинчика. «Ублюдок» теперь навсегда сохранится на коже Акаши-старшего в виде гниющего чёрного пятна. Но Оми знает, что он сам виноват, ведь позволил так поступить по отношению к самому себе. На душе резко становится мерзко, и организм теряет на какое-то время возможность втягивать в себя кислород, заставляя ощущать нехватку воздуха в лёгких, но лучше бы он сейчас и правда издох из-за дефицита поддерживающего жизнь элемента, чем вновь и вновь переживать всё это. Харучиё толкает в бок, замечая стремительное стопорение брата, и набирает силы для того, чтобы начать говорить. Ему приходится несколько секунд помяться, обдумывая то, действительно ли ему так нужно и важно сейчас задать вопрос, на который он наверняка не сможет получить ответ. Но внутри что-то подталкивает на это действие. — У нас нет права бежать, да? Хару задаёт вопрос шёпотом, вероятно, стараясь не разбудить заснувшую Сенджу. Но Такеоми почему-то кажется, что шёпот вызван совершенно по другой причине, которую озвучить вслух слишком опасно для жизни. Даже если и подозреваешь, что отца нет дома, никогда не знаешь, а есть ли в доме камеры для слежки, которые записывают каждый твой шаг. Когда живёшь буквально в клетке, тяжело жить просто так, поскольку всё время в голове возникают мысли о том, что над тобой всегда стоит караул, потому что кажется, что за тобой следят все двадцать четыре на семь. Паранойя расцветает с каждым днём всё больше и больше, и, вероятно, когда-нибудь она перерастёт во что-то более ужасное. Акаши-старший смотрит на брата, а затем криво улыбается, раскрывая пакет с продуктами и буравя чек. На кухне кроме них троих никого нет, и от повисшего в воздухе вопроса становится немного не по себе. Такеоми пару секунд втыкает в напечатанную бумажку с ценой, а затем переводит взгляд на настенные часы, следя за медленно идущей стрелкой, которая в какой-то момент останавливается около восьмёрки, отказываясь двигаться дальше. И Акаши-старшему кажется это издевательством. Он нервно сглатывает, прожигая тупую цифру и вспоминая не самое лучшее, что с ним происходило в детстве. Картинки кадрами всплывают перед внутренней оболочкой глаза, но Оми заставляет себя заморгать и оторваться, обращая внимание на младшего брата, который с интересом заглядывает в пакет и вытаскивает из него свою газировку, тряся её. Жидкость завораживающе переливается в бутылке и выглядит так, словно на все сто процентов состоит из сахара и воды, но Такеоми знает о том, что там присутствуют ещё какие-то непонятные вещества. Конечно, он мог бы и не покупать эту химозу, чтоб не травить подрастающий организм брата, но здоровый образ жизни в их семье держится лишь на Сенджу, и было бы не очень честно запрещать что-то мелкому. Такеоми сглатывает липкую слюну, на время представляя, как химозная жидкость опаляет горло, а затем вступает во взаимодействие с желудочным соком. Желудок тут же протестующе ворчит, требуя более полезной пищи для себя. Оми изучающе смотрит на младшего брата, пытаясь понять, в какой момент он смог пропустить взросление Акаши-младшего. Нет, сейчас Хару определённо выглядит беззащитным мальчиком, которым вообще-то он и является, однако на фоне всего происходящего, мальчик в Харучиё временами пропадает, отдавая управление «взрослому» родитель выражает внушенные стереотипы и представления о жизни; взрослый – объективный и разумный подход к реальности; ребёнок – спонтанность, творчество и самовыражение. И если раньше это пугало, заставляя сомневаться во всех своих действиях, то сейчас Хару научился жить со своей объективной и разумной частью. Научился, правда, перед этим пришлось задушить своего внутреннего ребёнка. Меняться довольно тяжко, особенно менять свои взгляды, мышление и поведение. Но, наверное, ещё труднее менять это всё после влияния со стороны. Когда тебя выворачивают, а ты просто смотришь со стороны на это, не пытаясь влезть и остановить, разрушения оказываются настолько масштабными, что даже страшно прикасаться к разрушенному, потому что банально не понятно, где сломанная часть. Акаши-младший проводит пальцами по холодному стеклу, размазывая влагу по поверхности. В горле ужасно пересохло после заданного вопроса и хочется пить, но Хару не позволяет себе открыть газировку и наполнить пространство шипящим звуком. Наполнить пространство чем-то ещё помимо образовавшейся тиши. Он неловко перекатывается с носка на пятку и сжимает бутылку, костяшки на его руке начинают белеть от давления, приложенного на стекло. Такеоми выдыхает, наблюдая за этим, он бы хотел хоть как-то понять и разобраться с тем, что беспокоит брата, но подобное кажется чем-то нереалистичным и каким-то неловким. Диалоги, произошедшие во время прогулки, не избавили от давно воцарившейся между ними пропасти, которая продолжает расти с каждым днём с геометрической прогрессией. Если бы Оми мог когда-либо предположить, что брат начнёт отдаляться от него, то, наверное, попытался бы намного раньше предотвратить и остановить эту надвигающуюся трещину в их общении, но поскольку предугадать такой исход не вышло, приходится делать сейчас всё возможное, что в его силах. Даже если это «возможное» — всего лишь пустые диалоги на детской площадке. Потому что на что-то большее теперь они явно не способны. Оми снимает с сестры панамку, осторожно приглаживает вспотевшие белёсые прядки и целует в солёный от сальных желёз лоб. Мимолётное действие не остаётся незамеченным, Сенджу открывает глазки, выпадая из сладостной дрёмы, она слегка растягивает свои губки в улыбке и приоткрывает рот, показывая снова свои молочные зубы. Сен снова слегка надавливает на шатающийся зубик и практически наклоняет его языком. Зуб продолжает крепко держаться в десне и приносить лёгкий дискомфорт, из-за которого Акаши-младшая кривится. Оми хотел бы ей предложить старый метод по выдёргиванию зуба, но сейчас им лучше подождать до момента, пока зуб сам не выпадет. Акаши-старший проводит медленно пальцами по пухлой щёчке сестры. Ответа на вопрос брата у Такеоми нет, и вряд ли он когда-либо будет, а обманывать младшего и давать ему ложные надежды не хочется. Да и вообще, что Акаши-старший может сказать ребёнку, когда он сам временами чувствует себя дитём, которое только-только появилось на свет? От подобного он чувствует себя голым и беззащитным человечком. Безвыходность тут же повисает в воздухе, не давая сделать глоток кислорода, который сейчас так необходим. Травмированные дети вряд ли могут взрастить здоровое поколение и дать им хоть что-то целое, а не разломанное на миллион частей. И Такеоми прекрасно знает об этом, но всё равно продолжает пытаться, даже если и видит, что всё рассыпается песчаными замками. Пытаться, пытаться и вновь пытаться. Нужно делать делать всё, что возможно и невозможно, нужно ещё больше стараться перепрыгнуть через себя ради мелких, потому что хоть кто-то в их семье должен быть счастливым. Потому что хоть кто-то из них должен вырваться из этой клетки и стать свободным. Акаши-старший разрезан вдоль и поперек, и каждая рана кровоточит, пускай и не настоящей кровью, но ощущается это всё намного сильнее и острее, чем настоящие колото-резаные раны. — У тебя нет ответа, это я понял, — Харучиё поднимает голову, и Такеоми замечает потускневший взгляд. В лазурных глазах начинает бушевать ветер, и море вынужденно поднимать возмущающиеся волны. — Глупо было с моей стороны предположить, что ты сможешь ответить на мой вопрос. — А не слишком ли ты рано задаёшься подобными… — Хару перебивает, не давая Оми закончить свою мысль. — Нет! — Акаши-младший рычит и злобно смотрит на брата. Ему до боли в грудине обидно, что старшие не считаются с ним и ставят его в позицию неразумного существа, приравнивая его к младенцу. Но ещё больше обиднее из-за того, что именно старший брат сейчас пытается заткнуть и отмахнуться от этого всего, словно ему плевать на происходящее. — Не рано, я не маленький. — Извини, я не хотел тебя обидеть, — Такеоми продолжает криво улыбаться. Ему ужасно не нравится разыгравшийся диалог, который ведёт лишь к очередной ссоре с младшим, но если Харучиё решил что-то начать, то остановить его просто невозможно. — Мы уже столько раз это мусолили, неужели тебе нравится поднимать подобные темы? — Нравится! Очень нравится! — Акаши-младший прижимает к себе бутылку, обхватывая её дрожащими руками, словно боясь, что кто-то её заберет. — Просто хотел убедиться в том, что не только я не знаю, что делать. — Хару… — Хватит. — Но... Харучиё мотает головой и вытирает лицо об рукав футболки. Ему очень обидно от этого, но ещё больше его раздражает реакция Такеоми на всё это. Хару не знает о том, что на уме у брата, но ему почему-то кажется, что Оми на деле пытается сделать вид, что в их семье ничего не происходит. И если это так, то это ужасно сильно напоминает тактику матери, которая игнорирует творящееся и прикидывает слепой и глухой. Это глупо и иррационально, Акаши-младшему хочется выть всякий раз, когда он видит, как мать закрывает глаза при встрече с синяками на теле старшего сына, когда она закрывает уши, слыша крики и вопли, когда переводит тему во время того, как Харучиё предпринимает попытки завести разговор на тему насилия, когда она просто бросает пыль в глаза окружающим людям, пытаясь доказать им, что её семья нормальная. Хару знает, что на этот бред ведутся, потому что никому не хочется тонуть в чужих проблемах, и от этого как-то тягостно. Потому что ждать помощи не от кого, ведь спасение утопающего находится в руках самого утопающего. Акаши-младший хотел бы сделать хоть что-то, но он снова оказывается слишком мал для того, чтобы иметь возможность разобраться во всём. Ему кажется, что он всегда будет недостаточно взрослым для подобных тем и разговоров, слишком мал для того, чтобы спасти собственную семью от деспотии отца. Такеоми наблюдает за этим действием со стороны, но так и не решается подойти к брату и только сильнее обнимает сестру, поглаживая её по голове. Он знает, что это лишь сильнее задевает человека напротив. И он бы с радостью сейчас обнял задрожавшего младшего, но ноги отказываются сделать пару шагов и совершить акт поддержки. Легче обнять Сенджу, которая вряд ли осознаёт всё происходящее в силу своего возраста. Куда проще мысленно оправдывать себя отсутствием опыта в проявлении банальной заботы и любви, которые когда-то не были даны Такеоми. Можно было бы обвинить в этом отца с матерью, однако в какой-то момент старший осознаёт, что нет в этом вины родителей, ведь и их самих никто не обучил выражению истинных чувств. Нежелание обнять брата — это лишь механизм по сохранению эмоциональной дистанции между ними двумя. И Такеоми винит в этом лишь себя одного. Он старший в семье среди детей, и этот ярлык навешивает дополнительную ответственность, которую нести на своих плечах не так просто, как кажется на первый взгляд. Когда-то Акаши-старший был безумно рад тому факту, что у него будет младший брат, однако никто его не предупредил о том, что он фактически заменит младшему отца и мать. И хотя родители уделяли время всем своим детям, всё же наличие старшего сына делало скидку и позволяло им скидывать часть, а порой даже и всю ответственность на плечи подрастающего подростка, который понятия не имел, что делать с орущим младенцем. Такеоми нервно чешет свою шею, царапая кожу на ней. Зуд берёт вверх, не давая спокойно стоять на месте. Неприятно вспоминать о плохих вещах, но если этого не делать хотя бы время от времени, то нельзя будет предотвратить будущие вероятные ошибки. — Хару, помнишь, когда-то по радио мы услышали группу «La Dispute»? — Акаши-младший кивает, но в этот раз уже не смотрит на брата, стараясь не сталкиваться с ним взглядами. — Там была строчка «You can kick but you can't get out». Знаешь, она частично стала девизом моей жизни, к которому я обращаюсь, чтобы снизить ожидания по поводу своих решений. Пойми, Хару, бежать нам всё равно некуда. — Нет! — Акаши-младший переходит на крик и топает ногами, возмущаясь. — Нет! Нет! Нет! Я не хочу так жить. Харучиё моргает, пытаясь смахнуть слёзы. Он громко топает, продолжая выкрикивать «нет» на любые слова брата, который пытается его вразумить, а затем, поняв, что это просто бессмысленно, Хару выбегает из кухни, хлопая дверью. Хлопок немного успокаивает, но, к сожалению, не решает возникшие проблемы. Такеоми даже не пытается его остановить и лишь наблюдает за тем, как спина младшего скрывается за дверью, оставляя за собой возникшие вновь пустоту и отчаяние. Акаши-старший тяжело выдыхает и достаёт из пакета мороженое, сжимая его в свободной руке и слегка ломая вафельный рожок. Сенджу кашляет и отлипает от плеча старшего брата, а затем мотает головой, пытаясь осознать, где она находится. Она осторожно трёт ручками глазки и тыкает Такеоми в грудь, указывая пальчиком на пол. Оми кивает и ставит сестру вниз, протягивая ей мороженку. Она сразу же начинает трясти цветастым пакетиком, слыша, как внутри перекатываются вафельные кусочки. — Извини, я немного сломал рожок, кажется, слишком сильно сжал его в руке, — Оми виновато трёт шею, смотря на младшую. — Ничего. Спасибо, что купил мне мороженку, — Сенджу искренне улыбается и пытается открыть упаковку, несколько раз дёргая за целлофан. — Братик Оми, а ты любишь мамочку с папочкой? — Конечно, — Такеоми присаживается на корточки и открывает глянцевый пакет. Акаши-младшая кивает и с удовольствием облизывает появившийся клубничный рожок, предлагая его Такеоми. Акаши-старший отрицательно отмахивается и поправляет резиночку на волосах сестры, наблюдая за тем, как вишенки начинают слегка покачиваться. — Люблю их. А ты? — И я их люблю очень сильно. Они ведь хорошие такие, хотя и ругаются очень часто. Я думаю, что мамочка и папочка делают это не специально, — Акаши-младшая продолжает облизывать рожок, заинтересованно наблюдая за тем, как мороженка начинает таять из-за прикосновений к нему языком. — Вы с братиком Хару снова поругались? — Сенджу поднимает голову и смотрит на Такеоми, облизывая губки, а затем прикрывает веки, наслаждаясь вкусом. — Извини, принцесса, что мы тебя разбудили этим шумом. Не переживай, мы с ним ещё успеем помириться, — Акаши-старший достаёт из кармана платок и вытирает замаравшийся ротик сестры. — Так значит родители хорошие люди? — …— Сенджу ненадолго замолкает. Мороженка начинает таять быстрее, чем Акаши-младшая успевает её есть. По ручкам медленно бежит смесь из молока, сливок, масла и клубничного сока. Сенджу показывает липкие пальчики Такеоми и молчаливо кивает на шкаф. — Капает. — Ох, сейчас, — Такеоми приподнимается с места и достаёт блюдечко, возвращается обратно и забирает из рук сестры мороженое, наблюдая за тем, как младшая старательно вытирает пальцы об футболочку. — Солнышко, надо было ручки помыть просто. — Мамочка и папочка хорошие люди, — Акаши-младшая берёт блюдечко и достаёт из нижнего отсека ложечку, собирая в неё растаянное клубничное молоко. — А мамочка будет меня ругать за грязную футболочку? — Не будет, я её замочу в воде, потом сам и постираю. Мама даже и не заметит, — Такеоми тыкает сестру в щёку и вытирает пальцем липкую капельку. — А почему ты задала вопрос о том, люблю ли я родителей? — Папочка у меня спросил об этом, когда мы с ним мозаику с жирафами собирали, а я решила спросить у тебя. А почему у жирафов шея длинная? — У них не всегда была длинная шея, просто в ходе эволюции произошли изменения. Листья на деревьях находятся высоко, а шея помогает жирафам доставать их в тех случаях, когда другие животные съедают всё внизу. — Ого, — Сенджу удивлённо смотрит на брата, хлопая глазками. — Революция удивительная штучка. — Эволюция, милая. — Ой, вечно я путаю слова «революция» и «эволюция». Никак не могу запомнить, — Акаши-младшая трёт грустно нос и слегка выпячивает нижнюю губу. — Ничего, многие люди путают те или иные слова. Хм. Странно, что отец решил поинтересоваться у тебя вопросами о любви, — Акаши-старший протягивает руку вперёд и раскрывает её, давая сестре конфетку. — Возьми ещё и конфетку. Ты же устала, а ещё сонная такая всё ещё, беги в свою комнату. А я потом приду к тебе и заберу блюдечко обратно. И да, принцесса, я всех вас люблю и родителей в том числе. — Хорошо. И спасибо большое за конфетку, пообещай только, что прочитаешь мне сказку на ночь. — Обещаю, малышка, я обязательно прочитаю тебе сказку, — Такеоми треплет Сен по голове и поглядывает на часы. — А теперь беги в свою комнату. Сенджу осторожно протягивает свою ручку, бережно беря и убирая конфетку к себе в кармашек шортиков. Она кивает головой и выходит из кухни, напевая про себя песенку и бредя в сторону своей комнатки, но, не дойдя до неё буквально шести шажочков, останавливается около голубой двери, ведущей в комнату к Хару. Акаши-младшая немного неуверенно топчется на месте, а затем начинает тихо стучать к брату, надеясь на то, что он откроет дверь и немного поиграет с ней. Харучиё, слыша слабый стук, спрыгивает со своей кровати и подходит к выходу из комнаты, норовясь накричать на того, кто стучит. Он делает предположение о том, что за дверью сейчас стоит старший брат, который решил всё же продолжить диалог, и теперь вот так бессовестно пытается ворваться и нарушить чужую зону отдыха, потому что хочет убедиться в том, что Хару не обижается на него. Глупо и так по-детски. Потому что Харучиё не обижается на него, максимум просто раздражён из-за его слов, но никаких обид на него он не держит. Акаши-младший резко дёргает за ручку, раскрывая со свистом дверь и уже собираясь прикрикнуть, втягивает воздух в лёгкие и приоткрывает рот, но заметя, что перед ним стоит сжавшаяся в три погибели сестра, виновато выдыхает через нос и трёт переносицу, пытаясь успокоить поднявшееся раздражение. Вот чего-чего, а сестру за ней он явно не ожидал увидеть. Сенджу слегка вздрагивает, сжимая блюдечко в своих ручках. Она неловко прочищает горло и тихо спрашивает: — Братик Хару, хочешь немного поиграть со мной перед тем, как я пойду спать? — Акаши-младшая хлопает глазками, и Харучиё для себя отмечает, что её ресницы очень сильно напоминают пургу или снежные лавины, идущие с Каскадных гор. — Не хочу, — рука устало трёт щёку Хару, а он сам прижимается плечом к косяку, мысленно думая о том, что его ресницы, наверное, выглядят тоже, как выпавший снег. — Может, уже завтра сыграем во что-нибудь? Я сам довольно сильно устал, а у тебя ещё несъеденная мороженка, которая явно сейчас требует всего твоего внимания. — Жалко... — Сенджу грустно выдыхает и облизывает небольшой упавший кусочек язычком. — А завтра, наверное, и мамочка к нам присоединиться. Поиграем втроём или вчетвером, ещё и Оми позовём. — Хорошо, обязательно, принцесса. — Ура, — Акаши-младшая радостно кивает головой и смотрит с лаской на брата, слегка наклоняясь и краем глаза замечая новый плакат на стене. — А вон тот плакат, — Сен вытягивает ручки и указывает на кусочек глянцевой картинки. — Я ещё не видела. Кто на нём? — Один музыкант, я тебе потом расскажу о нём и дам даже послушать его песни, если захочешь, конечно же. — Хорошо, братик Хару. Но, может, всё же скажешь о том, кто там? Пожалуйста, пожалуйста, Хару, я не смогу уснуть, пока не узнаю о том, что за дядя у тебя висит. — Сен начинает слегка подпрыгивать и ломать брови вниз, умоляюще смотря на брата. — По-жа-луй-ста. — Ты же не успокоишься, если я тебе так и не дам ответа? — Не успокоюсь, — Акаши-младшая прекращает прыгать, её глаза рефлекторно распахиваются и внимательно-выжидающе смотрят на брата, ожидая ответа. Хару на это всё лишь выдыхает и скрещивает руки перед грудью. Ему, безусловно, очень нравится, что сестра решила начать интересоваться исполнителями, но вот рассказывать о них ему не очень-то по душе. — Так уж и быть, поделюсь с тобой этой тайной, — он слегка хихикает, а затем поворачивает голову в бок, краем глаза смотря на постер. — На плакате Честер Беннингтон, участник «Linkin Park». Этот постер из редкой серии фотографий, посвященных выходу их первого альбома «Hybrid Theory». Ты не особо слушает такую музыку. — Ой, поняла. Братик Оми рассказывал что-то про…Честера. — Это точно, он же и посадил меня на «LP». Сначала я не проникся, но как-то переслушал весь их альбом, состоящий из шести эксклюзивных композиций, и они так мне запали в душу, что теперь я жду, когда они выпустят что-то ещё. Хм, кажется, это единственная группа, которая объединяет наши с ним музыкальные вкусы. Но это не так уж и важно. Слушай, ты оставила у меня книжку, подожди, я тебе её сейчас отдам, — Харучиё отлипает от двери и идёт обратно вглубь своей комнаты. Долго мечется глазами по полкам, пока не находит на ней нужное издание. Он берёт книжку в руки, пролистывая её и быстро просматривая цветастые страницы, а затем разворачивается и идёт обратно к сестре, сразу же протягивая ей книжку. — Вот, твои мифы. Читай с удовольствием. — Спасибо, братик, — Сен опускает блюдечко с одной стороны и берёт в руку книжечку, смотря печально на брата. — Спокойной ночи, — Хару зевает, прикрывая рот рукой, а затем треплет сестру по головушке. — Тебе бы самой пойти спать, не сиди долго за чтением, а то глаза себе испортишь. — Не буду долго читать, обещаю, — Акаши-младшая слегка улыбается, прижимая к себе томик с мифологией. Она немного отходит от двери, позволяя Харучиё закрыть её. — И тебе спокойной ночи, братик Хару. Акаши-младший кивает и полностью закрывает дверь, разделяя пространство между собой и сестрой неплотной стеной. Он прикладывает ухо к деревянному материалу, прислушиваясь к тому, как Сенджу топает к себе в комнату. Хару выдыхает и скатывается вниз, прижимая к себе ноги. Он слегка стучит пальцами по полу, успокаивая себя. Конечно, он бы сейчас поиграть с сестрой, и, наверное, это бы ещё больше помогло ему с переключением, но сил больше не осталось. Он ложится на ковёр и переворачивается на спину, разглядывая потолок и думая лишь о том, а не задел ли он сейчас мелкую своими достаточно резкими ответами на его вопросы. Хару закрывает руками свои глаза. Он думает о том, что поступил по-скотски, обидев, но поделать ничего со своей раздражительной натурой ничего не может. Это бесит и вымораживает. Он знает, что может перестать быть таким гавнюком, но не может. Сестра, наверное, сможет его понять, а если и нет, то он сам виноват в том, что разрушает отношения с ней. Он ощущает себя ужасным братом, который ничегошеньки не может сделать для неё. Акаши-младшая открывает дверь в свою комнатку и сразу топает в сторону своей кроватки. Она нисколечко не держит зла на брата, даже наоборот, считает, что он сейчас раздражён из-за ей глупых вопросов. Ей стоит поучиться держать язык за зубами, но всё же детский интерес побеждает в этой игре. Сенджу останавливается около кровати. Сначала она кладёт аккуратно книжечку, а затем ставит рядом с ней блюдечко. Мороженка на нём уже довольно сильно растаяла, но Сенджу не печалится от этого факта, поскольку она любит, когда сладкое превращается чуть ли не в воду. Она слегка дёргает головой, осматривается по сторонам и лишь затем садится на кровать, ставя тарелочку на свои коленочки. Ведёт ложечкой, размазывая клубничное молоко по поверхности, а затем довольно собирает его в ложечку и отправляет в ротик. Мороженое скользит по язычку, заставляя чуть-чуть морщиться от холода и приторного вкуса. Ей слегка обидно от того, что Хару не согласился с ней играть, однако она всё же его понимает и не заставляет это делать. Ведь если человек устал и хочет спать, то не нужно его уговаривать на что-то иное. Люди имеют право на сон и отдых от всех, кто его окружает, и в такие моменты даже не важно, насколько вы близки с этим человеком. И Сенджу кажется такая позиция очень правильной и адекватной. Кровать немного продавливается под её небольшим весом и слегка хрустит. Уже давно надо менять матрас, но папочка всё никак не может это сделать. Сен нервно вздрагивает, вспоминая о том, по какой именно причине её кроватка пришла в негодность. Она болтает ножками, задевая икрами спустившееся вниз клубничное одеяло, и смотрит в сторону двери, ожидая, что скоро придёт Такеоми для того, чтоб забрать посудку обратно. Она знает о том, что братик будет сейчас вероятнее всего курить, а если это так, то лучше не путаться у него под ногами, а оставить его в покое. Как только Сенджу покидает кухню, Акаши-старший пересаживается с пола на стул и достаёт пачку сигарет, крутя её в руке. Он знает о том, что только что соврал сестре. Знает, что это плохо, а потом думает о том, что лучше уж врать мелкой до самого конца. Такеоми до последнего не позволял себе думать о том, что отец ужасный человек. Потому что практически каждый ребёнок до самого конца будет верить в то, что родители никогда не причинят зла, а если они всё же это сделают, то ребёнок всё равно будет продолжать верить в святость своих родителей, потому что всем сердцем любит их, потому что не может иначе. Он нуждается в них, и в детстве они играют для него особую роль, без них ребёнку пришлось бы очень тяжело в познании и понимании мира вокруг. Они — его глаза, уши, руки, ноги, помогающие ему всегда и везде. Когда-то Щелованов ввёл понятие «комплекс оживления» комплекс оживления формируется примерно с третьей недели жизни: появляется замирание и сосредоточение при фиксации предмета или звуков, затем — улыбка, вокализация, двигательное оживление. также при комплексе оживления отмечаются учащённое дыхание, радостные вскрики и т. д., которое подразумевает под собой эмоционально-двигательную реакцию ребёнка, обращённую к взрослому, и если в нужное время родителей или кого-то из взрослых не оказывается рядом, этот комплекс не развивается, а его задержка может привести к раннему детскому аутизму, ранней детской нервностью. И Такеоми почему-то уверен, что родители решили попрактиковаться на них всех, потому что никак иначе он не может объяснить тот факт, что абсолютно все в доме страдают нервозностью. Конечно, осознать это всё младенцем фактически невозможно, но когда всё же травма осознания принимает постигнутую форму, пелена с глаз спадает, заставляя человека осознать весь масштаб случившегося. Если бы кто-нибудь спросил Такеоми в восемь лет о том, что произошло, то, скорее всего, он бы не смог описать или найти подходящих слов для рассказа. Травма понимания проявляет себя лишь через какое-то время. Когда становишься жертвой сексуальных домогательств в детстве, осознание того, что с тобой делали, приходит лишь в подростковом или юношеском возрасте. Безусловно, есть и те, кто понимают и осознают всё во время совершения над ними сексуального действия, но у большинства психика пытается абстрагироваться, и тем самым защитить человека, заставляя его забыть о травмирующих событиях. Акаши закуривает и смотрит в окно, пытаясь абстрагироваться от реальной действительности, но убегать от неё на деле оказывает не так-то просто. Его сознание не вытеснило инцидент с отцом, однако в силу незнания вопросов о половом воспитании, он не мог до конца придать значение происходящему. Когда отец насиловал его, Такеоми не думал ни о чём. Он просто лежал как вещь и ждал, когда трения и боль прекратятся. Отчасти такое расположение дел спасало, но временами отец требовал от Акаши-старшего проявления активных действий или реакций, которые Такеоми, в силу оцепенения и отсутствия опыта, не мог предоставить. Что он вообще мог знать о половом акте в свои неполные восемь лет? Максимум, о котором ему сообщил отец при совокуплении, — все дети и родители занимаются этим делом, потому что в порядке вещей удовлетворять потребности взрослого человека. Однако для Акаши-старшего оставался загадкой вопрос о том, почему нельзя было говорить об этом маме или кому-нибудь из учителей, ведь если это в порядке вещей, то по такой логике маму тоже нужно было приглашать в подобные игры. Это уже сейчас, когда ему стукнуло шестнадцать, он понимает причину, по которой его заставляли все эти годы молчать о «игре», в которую можно играть только ему и отцу. Впрочем, для Такеоми это осознание не принесло никаких изменений. Потому что ужасно стыдно рассказать об этом кому-либо. Виктимблейминг ядовитым плющом прорастает вокруг горла, не давая разинуть рот и произнести хотя бы словечко. Когда читаешь газеты, в которых чёрным по белому пишут о том, что жертва сама виновата в том, что с ней случилось, начинаешь неосознанно поддаваться этому давлению, думая о том, что это действительно так и есть. Общество с огромным трудом встаёт на сторону жертвы, но даже тут пострадавшему приходится приложить немалых усилий для того, чтобы доказать, что случившее с ним не липовое обвинение или клевета на другого, а действительно произошедшее насилие, совершённое против его воли и личной неприкосновенности. Такеоми куда проще молчать, потому что никогда не знаешь о том, какая будет реакция у тех, кто тебя окружает. Он мог бы рассказать это своему другу, но это бы не решило ситуацию и всё бы наверняка осталось на своих местах, ведь отец всё равно бы продолжил совершать насильственные действия, потому что знает, что его никто не посадит за подобные деяния. Когда в стране есть возможность дать взятку на лапу, можно творить беспредел и дальше, ведь если закон нарушают те, кто должен по факту его знать на отлично и блюсти, то, что взять с тех, кто даже не знает о существовании таких слов как «закон» и «правосудие». Граница между понятиями «добро» и «зло» стирается, давая карт-бланш на растущую вседозволенность. Акаши тяжело выдыхает и вытягивает перед собой руки, смотря на дрожащие пальцы. С восьми лет терпеть сексуальное насилие и ни разу не обратиться за помощью — это морально трудно. Однако с этим, безусловно, можно жить, с этим можно смириться, потому что такая позиция не приводит к летальным исходам. Когда всю жизнь навешивают вину, тяжело в будущем избавиться от неё. Когда думаешь о бегстве из родного дома, кажется, что ты предаешь всех вокруг и даже совсем не важны в такие моменты собственные мысли, чувства и потребности, потому что куда важнее сохранить лицо и не получить осуждающее «предатель». Такеоми может и готов приносить себя в жертву для защиты младших. Однако временами он находит в себе, как ему самому кажется, эгоистичные мысли по этому поводу. Быть эгоистом кажется постыдным и таким неправильным, ведь эгоистичных детей никто не любит, а Оми не хочет и не может допустить мыслей о том, что его могут не любить. Когда отец прижимает его к кровати и шепчет о своей любви, на душе становится слегка легче. Его любят и ценят за то, что он позволяет вот так пользоваться своим телом. Такой поступок не эгоистичен, а это значит, что по отношению к нему проявляют любовь, в которой он так отчаянно нуждается. Любовь не приходит просто так, её нужно заслужить. Но одно дело, когда Оми выдвигает для себя подобный тезис, совершенное иное, когда ему сообщает об этом младшая сестра, которая не должна заполнять свою голову подобными рассуждениями. Она заслуживает всей любви, которая только существует. Заслуживает за просто так, просто потому что она живёт. Но вот Такеоми не заслуживает получать заботу и внимание, он должен постараться для этого. В возрасте от семи до двенадцати лет дети нуждаются в наставнике, который может помочь ребёнку преодолеть трудности, указать на ошибки и смотивировать для дальнейших действий и совершений открытий. Им нужен тот, кто будет оценивать произведённые поступки, и ставить барьеры, требующие их одоления. Такеоми не повезло, и от этого осознания становится почему-то ужасно ненормально больно. Его наставником был отец, который собственноручно втаптывал в землю растущие цветы, не давая ни малейшего шанса на цветение. В книгах пишут о том, что самые страшные люди — незнакомцы, однако куда страшнее собственная семья, которая под предлогом построения более доверительного контакта, ломает изнутри. Семья должна учить тому, что у ребёнка есть право сказать «нет». А может, на деле семья и вовсе ему ничего не должна, ведь они уже дали ему жизнь, кров, еду и одежду. И, наверное, этого всего вполне должно хватать. Но вот только почему-то внутренне всё равно что-то скрипит и требует чуть больше, чем простое удовлетворение базовых потребностей. Такеоми кажется ужасно несправедливым тот факт, что у кого-то в семье всё хорошо и даже больше, чем хорошо. Порой ему эгоистично хочется, чтоб это «хорошо» поселилось и в его доме. Ему хочется, чтоб отец перестал совершать то, что он делает, ему хочется, чтоб мать перестала быть настолько безучастной, невидящей и неслышащей ничего, что происходит у неё под носом, хочется, чтоб всё было хорошо. Но, наверное, Оми не стоит заикаться о своих «я хочу, чтобы...», потому что это вызовет лишь ещё большую агрессию со стороны отца и большую пассивность со стороны матери, поскольку эти люди не считают, что они делают в воспитании чего-то неправильного. Замкнутый круг, из которого нет выхода. Как жаль, что Такеоми не может взять и превратиться в птичку, у которой ей возможность для сбегания из клетки. Хотя, временами, Акаши-старший думает о том, что если бы он всё-таки был птицей, то он бы со ста процентной вероятностью был бы без крыльев или с оторванными, вырванными крыльями, а ещё без возможности взмыть в небо. Даже в фантазиях он не может себе позволить быть свободным. Свобода кажется чем-то диким, таким неприемлемым, чужеродным и нереальным, что, когда она всё же появляется на горизонте или призрачно маячит перед глазами, Такоеми просто не понимает и не знает о том, что с ней делать. Может, он даже на деле и не имеет никакого права заикаться о ней? Свободу нужно для начала заслужить, а для этого нужно делать хоть что-то. А он просто сидит у берега и ждёт, когда за ним приедет спасательный корабль и подберёт его к себе на борт. Вот только так в реальной жизни не бывает. В реальности ты остаёшься один на один на острове, который кишит твоими собственными страхами, на деле у тебя в руках нет оборонительных вещей, нет ножа или пистолета, лишь голые руки, которыми ты должен защищать себя. Можно, конечно, и сдаться, позволив монстрам утащить тебя в темноту, но в чём тогда смысл внезапно вспыхнувших желания к жизни и стремления к познанию иного видения мира? Неужели можно так просто взять и всё потерять в один миг? У Такеоми забрали уже всё, что принадлежало ему, наглым образом разворошили и ограбили, ничего не оставив. Неужели теперь нужно сдаваться и не пытаться вернуть хотя бы что-то? Оми судорожно выдыхает, но сделать последующих вздох получается с трудом. Руки отца всё ещё обвивают его горло, не давая дышать. Отцу не нужно находиться рядом, чтоб причинять боль, ему достаточно появляться в виде прозрачного силуэта и вставать за спиной, кладя руки на сонную артерию. Всё пространство в доме пропитано им. Иногда Такеоми кажется, что вся квартира соткана из стекла, вся их жизнь выставлена на показ, и любой желающий может заглянуть посмотреть на этот спектакль. Это кажется бредовым, но почему-то с каждым днём это кажется реальным. Все видят то, что происходит, но никто не говорит, потому что не принято влезать в чужую жизнь и устанавливать правила. Вот только... Оми временами просит и призывает к этому. Ему нужно, чтобы хоть кто-то задал вопрос или хоть кто-то подтолкнул на рассказ, потому что начать говорить самому невозможно. И страшно, и стыдно, и совестно. Словно он виноват, словно он сам сотворил что-то ужасное, хотя это абсолютно не так. Чужая рука осторожно прикасается к плечу, и через рубашку Акаши-старший ощущает родное тепло. Он поворачивает голову в сторону касания и через мутную от слёз пелену смотрит на сестру. Она шевелит губами, вероятно что-то говоря, но Такеоми не может разобрать приглушённый поток слов. Сен хмурится и чуть сильнее надавливает на чужое плечо, пытаясь вывести брата из застывшего положения. Старший выдыхает, вновь дуя на прядки сестры, которая тут же отходит от него, отпуская плечо. Вместе с этим действием пропадает тепло. — Ты что-то говорила? Извини, я задумался на пару секунд и ушёл в свои рассуждения, — Акаши-старший трогает своё плечо, ощущая проступивший холод. — Братик Оми, ты в порядке? — Сенджу осторожно ставит блюдечко на столик и садится на соседнюю табуреточку, беря старшего брата за руку. — Да, малышка, всё чудесно, — Такеоми тушит сигарету об пепельницу, хотя хочет об своё запястье, но сделать это при сестре не может. — А о чём ты размышлял? — О разном. — Расскажи! — Сен с интересом в глазах смотрит на брата, расплываясь в искренней улыбке. — Расскажи! Я очень хочу послушать. — А ты у нас очень любопытная, — Оми гладит сестру по щеке. — Мои думы касались размышлений о том, что Шин решил, что нашей банде не хватает отличительного знака. Вот сидим гадаем, что можно сделать. — Хм, так сделайте себе форму, а на спине сделайте огромного дракона, — Сенджу разводит руки, обозначая ими размер дракона. Такеоми хихикает на это действие, продолжая гладить сестру. — А ведь это идея, я обязательно скажу о ней на собрании, — Оми опускает взгляд, смотря на блюдечко. — Ого, ты так быстро съела мороженку, не боишься, что горлышко будет болеть? — Не будет, я читала, что если после этого выпить горячий чай, то всё будет хорошо, — Акаши-младшая сжимает руку брата и внимательно смотрит на неё, а затем грустно добавляет: — Хару так и не вышел из комнаты, я хотела с ним поиграть, но он лишь передал мне книжечку. Вот. Почитай, пожалуйста. — Я думал, что ты ушла спать, — Оми вытаскивает из пачки ещё одну сигарету, но откладывает её в сторону, передумывая курить в компании младшей. — Ну, братик, почитай. Тут совсем чуть-чуть, правда-правда. — Хорошо, давай книжку. Сенджу протягивает книгу и виновато опускает голову, шмыгая носиком. Такеоми бережно треплет её по голове и забирает книжку в свои руки, листая её и ища в ней бумажную ленточку, которую сестра сделала в качестве закладки. Он внимательно пробегает глазами по строчкам, что-то вычитывая для себя. Сестра довольно часто просит его о чтении книг, но временами у Оми нет на это времени, поскольку он бывает занят своими делами, поэтому мама берёт на себя роль чтеца, не забывая при этом уколоть старшего сына, делая ему замечания о том, что он слишком мало проводит времени с младшими детьми. Раньше Акаши-старший приходит в бешенство от этих слов, ведь на деле он тратил всё своё свободное время на мелких, иногда даже в ущерб своим собственным потребностям, но, поняв, что маме по сути чихать на все приведённые аргументы и факты, Оми бросил все попытки по доказательствам неправоты матери. Потому что это бессмысленно. Она отказывалась и продолжает отказывать выслушивать его, игнорируя все его слова. Тупая стена, которую просто невозможно сдвинуть с места, сколько не прикладывай усилий. — Тебе так сильно нравятся древнегреческие мифы? — Очень, мамочка и Хару читали мне на ночь эту книжку. — Правда? А кто тебе из Богов больше всех нравится? — … — Сенджу открывает рот, а затем приподнимается со своего места и быстро листает книжку, открывая её на странице с цветной картинкой. — Мне очень нравится история Аф-ро-ди-ты. — Правда? Это она? — Акаши-старший тыкает в нарисованный образ женщины в одежде амазонок. — Нет, — Сенджу хмурится и пересаживается к брату на коленки, читая надпись под картинкой. — Она из истории про Тесея и амазонок. А на картинке Антилопа — царица амазонок, она умерла от копья, что смертоносным острием вонзилось в её грудь. — Какие страшные истории, — Такеоми обеспокоенно смотрит на сестру, которая увлечённо ведёт пальчиком по страничкам. — Мамочка сказала, что всё нормально, и я могу читать такие книжки. — Ну, раз мамочка сказала… — Акаши-старший кладёт свою голову на плечико Сенджу, заглядывая в книгу. — Так почему тебе нравится Афродита? — Ты знал, что изначально она задумывалась как богиня неба, которая посылает дождь? Хару сказал мне о том, что из-за восточного влияния и культа финивинской богини Астары, Афроди-та стала богиней любви, — Акаши-младшая раскачивает ножкой и перелистывает страничку, указывая брату на изображение минотавра. — Погоди, принцесса, ты хотела сказать культ финикийской богини? — Такеоми обнимает сестру руками и прижимает к себе. — Точно, фи-ни-кийская.… Не могу никак запомнить это слово, — Сенджу печально выдыхает и трёт свои глазки. — У Афродиты красивая история. Она родилась из белоснежной пены морских волн около острова Ки-фе-ры. А ещё, когда богиня любви ступает на землю, там начинают расти цветочки. Люблю цветочки. Ох, Оми, я забыла для мамочки букет собрать. Она будет расстроена? — Не будет. Пойдём, я твою футболочку постираю, — Такеоми целует сестру в щёчку, а затем отпускает её на пол, тыкая её в носик. — Щекотно. Хорошо, пошли, — Акаши-младшая поднимает ручки и стягивает с себя футболочку, протягивая её брату. — Мамочка купила мне белую маечку, а ещё трусики с хрюшками, хочешь, покажу? — Потом покажешь, Сен, — Акаши-улыбается и берёт футболку в свои руки, а затем встаёт и снова поднимает сестру на руки, неся в её комнату. — Думаешь, братик Хару обижается на меня? — Сенджу поправляет задравшуюся майку, а затем садится на кровать, рассматривая свои носочки. — Почему он должен обижаться на тебя? — Такеоми садится на кровать, которая тут же прогибается под его весом. Он снимает с сестры резинки и приглаживает её волосы, заправляя несколько прядок за её ушко. От такого действия Сенджу вздрагивает и перехватывает руку брата, убирая её, кладя на клубничную простынку. — Не трогай ушки, они всё ещё болят из-за прокола. — Ты же не хотела прокалывать. Почему проколола? — Мальчик в садике сказал, что ему нравятся девочки с серёжками, — Акаши-младшая трогает себя за мочку уха, болезненно пища, а затем слезает с кровати и достаёт из своего рюкзачка сухие салфетки. Высмаркивается и отдаёт бумажную салфеточку брату. — Я очень хотела с ним дружить. — Сенджу опускает головку и вытягивает ножку вперёд, заводит руки за спину и трёт носочком ковёр, а затем садится на корточки и раскачивается из стороны в сторону, обнимая себя. — Но когда пришла с проколотыми ушками, он сказал, что не будет со мной дружить, потому что я ему не нравлюсь. Такеоми смотрит на сопливую салфетку, а затем на сидящую на полу сестру. Ему, безусловно, приятно, что младшая делится с ним такими серьёзными переживаниями, однако Акаши-старший чувствует себя потерянным, когда оказывается в подобных ситуациях, потому что просто не привык и не знает о том, что делать дальше. Ему страшно сказать и сделать что-то не то, потому что он боится повторения такой же истории разрыва привязанности, которая произошла между ним и Харучиё. Когда-то психолог Джон Боули сказал о том, что привязанность иррациональна, ребёнку спокойно от присутствия взрослого, даже если вокруг идёт война, и тревожно в спокойной обстановке, когда рядом никого нет. Хару вырос и научился справляться с отсутствием взрослых самостоятельно, и это не прошло бесследно. У него и Сенджу развилась привычка раскачивания и обнимания самих себя, когда они находятся в стрессовой для них ситуации. И Такеоми отчасти чувствует свою вину из-за этого. Ему нужно было так много дать брату, но он не смог. Просто подвёл его. Оми знает о том, что он мог бы и намного чаще сидеть с Хару и играть с ним, ведь в этом нет ничего сложного, но он всё умудрился проебать из-за собственного эгоизма и зависти к тому, что младшим уделяется большое количество внимания со стороны родителей. Акаши-старший хлопает себя по щекам, а затем встаёт, поднимая Сен-Сен на руки и кружась вместе с ней. Если он не смог спасти Хару от всего, то хотя бы младшую сестру он обязательно спасёт и покажет ей другой мир, который наполнен лишь радостью и счастьем. Обязательно сделает так, чтобы хотя бы она была нормальной. Сенджу прикрывает глазки и представляет, что Такеоми самолётик, который летит куда-то далеко к океану, около которого она будет лепить различные фигурки с помощью своих цветных пластиковых формочек. Акаши-младшая смеётся и обнимает брата за шею, а затем легонько хлопает его, чтобы он остановился. — А расскажи снова что-нибудь интересное. — Уже поздно, тебе бы спать лечь, — Такеоми ставит сестру на кровать и целует её в лоб. — Ну, пожалуйста, мамочки сегодня нет… Мне так страшно спать одной, пожалуйста, расскажи что-нибудь, — Сенджу надувает губки и скрещивает перед собой ручки, а затем резко садится на кровать, слегка подпрыгивая на ней. — Хорошо, но я не знаю, что тебе рассказать, — Акаши-младшая хлопает в ладошки и ложится, забираясь под одеяло, на котором нарисованы красные клубники. — Прям как один из пластырей, что был на руке у Харучиё. — Угу, надеюсь, что ранка у братика Хару быстро заживёт, очень сильно переживаю за него, — Сенджу натягивает одеяло до подбородка, пытаясь спрятаться под ним. — Клубнички и цветочки. Расскажи хоть о чём-то, я всё послушаю от тебя. — Сейчас придумаю, что тебе рассказать, — Такеоми встаёт на коленки около кровати и поглаживает сестру по голове, старательно вспоминая хоть одну детскую сказку. — Давай я лучше тебе почитаю. — Нет. — Ох, ладно, слово принцессы у нас закон, — Акаши-старший улыбается и нежно смотрит на сестру. — Давай я расскажу тебе что-нибудь из японской мифологии. Хм, ты знаешь о Тэнгу? В японской мифологии Тэнгу — длинноносые полумужчины-полуптицы. — Полумужчины-полуптицы? Это как? — У многих из них есть крылья, с помощью которых они могут передвигаться. Они наделены большой мощью, а ещё они жили в давних деревьях с искривленными стволами и обожали страшить путников и дровосеков громовым смехом. Но чаще всего их шуточки были достаточно безвредны, и временами Тэнгу могли быть полезны, и выручали людей. К примеру, эти существа выручили рыбака Томэто от погибели в чреве большой рыбы. Представляешь? — А я не знала, что есть ещё и такие мифы. — Вот, сегодня что-то новое узнала. Так, а теперь давай спать, принцесса, — Такеоми встаёт и включает светильник, поправляет одеяло сестры и целует её в щёку. — Спокойной ночи, малышка. — Братик Хару точно на меня не обижается? — Нет, милая, Харучиё обиделся на меня. Обещаю, что я ним снова помирюсь. — Хорошо. Ох, точно, — Сен слегка приподнимается и хмурит брови, вспоминая то, о чём она хотела только что сказать. — Братик Хару рассказал мне про Ченстра из группы «LP», тебе тоже нравится эта группа? — Ченстр? Хм, — Такеоми хлопает себя по лбу и поправляет одеялко. — Он Честер, милая. И да, мне нравится творчество «Linkin Park». А тебе, наверное, нравится творчество Хакусю Китахара? — Оми! — Сенджу возмущённо надувает щёки, и Такеоми вновь отмечает про себя ужасное сходство между ней и братом. — Если я ребёнок, это ещё не значит, что мне нравятся детские песенки, вообще-то папочка включал мне песни «Joy Division» и… Ладно, ты меня раскусил, но я не люблю Хакусю, мне не нравятся его произведения, но вот Ногути Удзё и его «Мыльные пузыри» обожаю. Мамочка всегда поёт мне эти стихи перед сном. — Сен слегка растягивает губы, втягивая воздух, и тихо начинает напевать: — «Мыльный шарик улетел прямиком на крышу. Лопнул шарик и исчез, я его не вижу». Грустно так на самом деле, я даже несколько раз плакала из-за мыльного шарика. — Ох, я помню это произведение. «Ветер, ветер, не шуми, ты позволь немного, пузыри пускать в тиши, прям под кровлей дома», это и правда, довольно грустное стихотворение, — Такеоми грустно улыбается и поглаживает сестру по голове. — Ты сказала про «Joy Division», какая неожиданность. Не знал, что ты слушаешь такое. Хотя, мне и самому нравится их мини-альбом «An Ideal For Living», ну как хорошо у них вышел инструментарий. А ещё помимо «Linkin Park» я слушаю «The Cure». Роберт Джеймс Смит великолепен. Мне безумно нравится, что он не только является вокалистом, но ещё и то, что он использует множество различных гитар, педалей эффектов и усилителей. Мрачные и печальные настроения, что может быть лучше? — Не знаю… — Сен прикрывает глаза, стараясь ни о чём не задумываться, иначе уснуть не получится. — Ох, конечно же, ты не знаешь. Не стоило мне задавать такой вопрос, — Акаши-старший приподнимается с пола и слегка хрустит затёкшей шеей. — Спокойной ночи, принцессочка. Сен кивает и произносит тихое ответное «спокойной ночи». Такеоми машет ей рукой и выходит из комнаты, закрывая осторожно дверь. Он смотрит на футболку в своих руках и идёт в сторону ванной комнаты, собираясь замочить вещь, а затем постирать её. Дверь слегка скрипит и слышен звук щёлкающего выключателя. Акаши-старший подходит к зеркалу и всматривается в своё отражение, а затем скатывается вниз, прикрывая рот рукой, и тихо начинает рыдать. Спонтанная истерика накатывает неожиданной волной. Что-то внутри ломается в очередной раз. В отражении к нему является не он, а кто-то другой. В отражении он видит лишь мальчика с чёрными гниющими пятнами, и это пугает его до самой жути. Это не он, это кто угодно, но не он. Но, к сожалению, отражение полностью отзеркаливает его черты. Хочется ударить кулаком по стеклу, чтоб увидеть и услышать, как оно разобьётся на миллион осколков, которые фейерверком полетят вниз. Это было бы отличным решением его проблем, вот только, избавившись от зеркала, он не избавиться от самого себя. И от этого ужасно тошнит. Хару поднимает руки вверх, рассматривая свои мозолистые ладошки. Наверное, позавчера ему не стоило так сильно напрягать свои руки и бить по мячу в попытках научиться играть в баскетбол, но ему так хочется вступить в команду брата и его друзей, что он готов работать и учиться хоть двадцать четыре на семь. Ему явно не хватает общения, но напрямую он никогда об этом не заявит. Харучиё выдыхает и кладёт руку на свою грудь, ощущая, как она то поднимается вверх, то опускается вниз. Несколько постеров осуждающе посматривают на него, но старается сделать вид, что не замечает этих странных взглядов, направленных на него. Акаши-младший считает до десяти, пытаясь успокоить разыгравшееся воображение, конечно же, на него на самом деле никто не смотрит, но в комнате всё равно летает ощущение слежки. Кто знает, может, отец окончательно вышел из ума и решил в их отсутствие развесить по дому камеры, от него можно ожидать чего угодно. Кто знает, может, отец окончательно вышел из ума и решил в их отсутствие развесить по дому камеры, от него можно ожидать чего угодно. Хару принимает сидячую позу, осматривая каждый постер, пытаясь найти блеск или горячую лампочку от камеры, но, не найдя ничего, с облегчением выдыхает, правда, лишь на пару секунд. Телефон, лежащий на тумбочке, гулко вибрирует, заставляя покрыться мурашками от внезапности. Акаши-младший резко подскакивает и подбегает к телефону, он приподнимает крышку, замечая сообщение от отца, в котором говорится о том, что он и мать приедут лишь завтра. Хару снова выдыхает, чувствуя успокоение от полученной смс-ки, он закрывает телефон и кладёт его обратно на место, а затем выходит из комнаты, чтобы сообщить об этой новости Такеоми. Акаши-младший идёт на кухню, но вместо брата встречается там с его оставленной пачкой сигарет, Хару подходит к столу и убирает сигареты к себе в карман, планируя отдать пачку обратно её хозяину. Опасно вот так вот разбрасывать подобные вещи, ведь если отец вновь спалит тот факт, что старший курит, то у него в очередной раз могут начаться проблемы. Харучиё слегка сжимает пачку в кармане и выходит с кухни, идя в сторону комнаты младшей сестры, но не найдя и там брата, у него остаётся лишь три варианта того, где может быть Оми. Уйти он точно не мог, этот вариант отметается сразу. К себе в комнату без сигарет он бы не пошёл. Значит, остаётся лишь одно место, где он сейчас прибывает. Дверь медленно открывается и Харучиё входит в ванную, осматривая её. В углу он замечает сгорбившийся силуэт старшего брата, который старательно пытается стереть со своих щёк слёзы. Хару ничего не говорит и лишь присаживается рядом с Такеоми. Акаши-младший подгибает к себе ноги и кладёт подбородок на коленки, продолжая молчаливо смотреть в стену и думая о чём-то своём. Хочется расспросить сейчас о многом, хочется раскрыть свою собственную душу на максимум, но внутренне сопротивление не даёт, запрещая и говоря о том, что так поступают лишь слабые люди. А Харучиё не слабый, он сильный мальчик, который, возможно, что лишь самую-самую малость нуждается в ком-то ещё. Какая часть в Хару хочет лишь ещё больше замкнуться в себе и никому не позволить проникнуть вглубь израненной души, если, конечно, от неё ещё что-то да осталось. Акаши-младший чертит линию от пола до потолка, представляя, что эта черта — граница, разделяющая добро и зло. Сенджу, вероятно, находится практически на верхушке добра, Оми располагается посередине, а сам он находится где-то ближе ко злу, потому что так кажется правильным и очень честным. Акаши-старший кашляет от застрявшего в глотке комка ненависти к самому себе, он слегка задевает младшего брата плечом, чуть не сваливаясь на него, но успевает заставить мышцы заработать и не дать упасть. — Всё нормально, Хару, иди в комнату, — Такеоми первым нарушает тишину. Он хлюпает носом и отодвигает младшего от себя. Не хватало ещё чтобы Харучиё видел его слёзы и слабину, которую он позволил себе вновь. Его голос заметно дрожит, но старательно пытается сделать так, чтоб не выдать почти срывающегося беспомощного крика. Лишь бы не спугнуть младшего, лишь не напугать его. — Мы оба знаем о том, что «нормально» не было изначально. С самого нашего рождения нам не светило узнать о том, что такое «нормально». Не занимайся хотя бы ты самообманом, хватает матери, которая создаёт видимость счастья в нашей семье. Это так глупо. Я уже понял, что нам вряд ли позволят выбраться из ловушки, — Хару моргает, и граница тут же пропадает, оставляя после себя лишь призрачный силуэт. Наверное, ему всё же стоило поселить себя ещё ниже, в самый низ, туда, где лежит основание зла. — Иди в свою комнату. — Ты же знаешь о том, что я никуда не уйду. Теперь не уйду, если не прогонишь меня сам. — Как знаешь, делай то, что хочешь. Я не имею права останавливать тебя и давать тебе какие-либо инструкции. — Сен уснула? — Уснула, я думаю, что она уснула после всех рассказов от тебя и меня. Утомили мы её своей философией и наукой. — Это же хорошо, надеюсь, что сегодня у неё будет спокойный сон, а не как обычно. Я иногда думаю, что нужно приходить к ней в комнату и несколько ночей спать с ней, может, так ей будет чуть спокойнее. — Стоит попробовать. Кошмары ей больше не снятся, ну, как она говорит сама. Но она всё равно временами подскакивает и начинает плакать, может, она ещё не до конца восстановилась. — Всё может быть. Тяжело ещё понять, что с ней. Ведь она ничегошеньки не говорит, последнее время она стала ужасно молчаливой. Кстати, Оми, — Хару слегка приподнимает голову с колен и смотрит на бледное лицо старшего брата. — А тебе часто снятся кошмары после того, что с тобой сделал отец? Такеоми не отвечает на вопрос и лишь мимолётно кивает головой. Харучиё трёт рукой нос, а затем замечает в руках старшего футболку, явно принадлежащую младшей. Хару долго смотрит на неё, обдумывая все за и против. Не то, чтобы ему так нравилась идея показушной заботы. Он всегда пытался сделать доброе дело как-то незаметно для других, возможно, что виной тому была внутренняя скованность и неловкость, когда ему говорили спасибо, но футболка сестры явно не была чем-то масштабным в его понимании добрых дел. — Ладно, слезами не отмыть мороженое с футболки, ты же сам всё знаешь и без меня, — Акаши-младший протягивает руку и вытаскивает из рук брата футболку. Встаёт с места и набирает в тазик воду, замачивая в нём одежду и засыпая всё порошком. — А ещё, отец написал о том, что они с матерью приедут завтра с утра. Я через полчаса постираю футболку Сен, иди спать. И... Спасибо, что поговорил со мной сегодня. Харучиё набирает ещё немного воды, смотря на то, как в тазике образуется пена, а затем достаёт из кармана пачку сигарет и кладёт её около брата. Он подходит ближе и треплет Такеоми по голове, стараясь сделать это как можно нежнее. В его понимании нежности. Акаши-старший вздрагивает и поднимает голову, смотря сквозь пелену слёз на Хару. Акаши-младший улыбается и выходит из ванны, идя в свою комнату. Такеоми поднимает пачку и крутит её в руке, смотря на закрывающуюся дверь. Сердце мучительно скачет по грудной клетке. Акаши-старший встаёт, опираясь об стенку, отбрасывает сигареты и выходит из ванной. Он медленно идёт по коридору, нервно теребя пальцы, когда подходит к двери, ведущей в его комнату. Он несколько секунд топчется на месте, а затем разворачивается и уходит в комнату младшей сестры, потому что в своей находиться ему просто невыносимо. Всё там напоминает ему лишь о том, что делал и продолжает делать с ним отец. Вся комната пропитана чужим запахом, чужим, но не Такеоминым. Оми выключает светильник и ложится на пол, прислушиваясь к сопению Сенджу. Это успокаивает его и даёт надежду на то, что завтра, возможно, будет легче пережить ещё один день.