стеклянные дети

Хару медленно плутает по коридору, пытаясь проанализировать всё, что сегодня с ним произошло. На душе продолжают скрести кошки, но к его удивлению их скрежет слегка приглушён и не так сильно бьёт по организму. И это самую малость пугает, потому что кажется странным тот факт, что Харучиё не чувствовал во время разговора со старшим братом привычной для него тревоги. Раньше, когда он пытался завести диалог хоть с кем-то, то выходило всё так себе. В такие моменты всё его тело начинало дрожать от возникших из ниоткуда паники и страха, а теперь вместо этого всего он ощущает лишь небольшой дискомфорт. Акаши-младший останавливается около небольшого комода, на котором мать расставила несколько фоторамок, внутри которых красуются фотографии с фальшивыми счастливыми лицами. Хочется толкнуть комод и посмотреть на то, как стекло в пластиковых рамах расходится трещинами. Но так сделать нельзя. Потому что нужно каждый божий день проходить мимо этого исчадия счастья и питаться ложью, которая сочится из всех щелей. Мерзко. Хару вздрагивает и прикасается рукой к фотографии, на которой он выдавливает из себя улыбку, пытаясь создать иллюзию радости от происходящего. Отвратительно. Пластик под пальцами слегка трещит, но Харучиё продолжает сжимать фоторамку, пытаясь её сломать. Ничего не происходит и не слышно хруста стекла, младший успокаивается и ставит свою фотографию на место. На пластике появляется небольшая вмятина, но даже она не может удовлетворить возникшую в грудине бурю. Акаши-младший отшатывается от комода, оценивая уровень причинённого ущерба. Наверное, если это новообразование увидит мама, то она будет очень им недовольна. Хару выдыхает, представляя, как будет оправдываться и говорить, что, конечно же, он сделал это не специально. Очередная ложь. Харучиё подставляет к своему лицу руки, ладошками трёт свои щёки, он разворачивается и уходит в свою комнату, ощущая, как фотографии осуждающе смотрят на его уходящую спину. Он упирается в дверь, когда слышит, как замок защёлкивается, обозначая, что в данную секунду он находится в относительной безопасности, если вообще можно заикаться о том, что в их доме существует место, которое можно обозначиться как что-то безопасное. Дверь за спиной отдаёт холодом, заставляя покрыться мурашками. Вся атмосфера в комнате напоминает лишь о том, что сделал отец, каждый сантиметр пропитан запахом спермы и пота, которые, конечно же, давно успели пропасть, вот только Хару отчётливо продолжает их чувствовать. Вероятно, что они навсегда въелись в его жизнь, как чёрные гниющие пятна, которые видны лишь ему одному. Акаши-младший стонет и убирает руку с ручки двери, вытирая вспотевшую ладошку об шорты. Постеры на стенах подражают фотографиям из коридора, и ехидно поглядывают на него. Харучиё поднимает глаза и смотрит в упор на плакат с Моритака Чисато, которая единственная, кто искренне улыбается ему, сочувственно смотря на него в ответ. Чисато на глянцевой бумаге протягивает в его сторону раскрытые для объятия руки, и Акаши-младший с радостью бы подбежал бы к ней. Он бы наверняка учуял кисло-сладкий запах клубники и ощутить тёплые объятия, вот только плакат не способен на подобное. Хару грустно выдыхает и садится на свою кровать. Он опускает голову вниз, наблюдая за своими руками. Мелкая дрожь, передавшаяся ему от старшего брата, внезапно накатывает и проступает по всему телу, заставляя его трястись и раскачиваться из стороны в сторону. Яктация успокаивает, создавая ложное ощущение безопасности. Харучиё знает, что подобное действие поможет лишь на время, но этого вполне достаточно будет для того, чтоб собрать свои мысли обратно в единую массу. Обманывать себя и свой мозг можно, ведь если люди начинают верить в свои собственные лживые истории, то и Хару способен на то, чтоб убедить себя в том, что всё хорошо и не нужно так отчаянно трястись в шебуршащей панике. Всё хорошо. Если повторять про себя эту фразу несколько раз, то когда-то она точно выстрелит, дав положительный эффект. Харучиё трясёт головой, слишком уж он знает наверняка, что хорошо не будет никогда. Акаши-младший делает глубокий вдох, задерживает поступивший воздух в лёгких, а затем медленно выдыхает через нос, продолжая при этом покачиваться словно маятник. Дрожь слегка отступает, однако теперь Хару чувствует, как по его спине медленно скатываются холодные капельки проступившего пота. Он ёжится, но больше не из-за неприятного ощущения мерзлоты, а от осознания безысходности происходящего. Разбитый Такеоми выбил из его ног последнюю надежду на призрачные шансы быть спасёнными из лап тирании отца. Безусловно, диалог с ним вызвал чувство успокоения, но как жаль, что это прошло чуть ли не сразу, как Хару оказался в коридоре один на один со своими мыслями. Если брат сломался и сдался, то, что делать Харучиё и сестре? В отличие от Акаши-старшего они не могут собрать свои вещи и просто уйти из дома, их возраст просто-напросто не позволит им провернуть такую махинацию, но даже если бы что-то и получилось, вряд ли они смогли бы выжить за пределами собственного дома. Они мухи, застрявшие в паутине кровожадного па... Паука. Язык всё ещё борется, упорно продолжая избегать слова «папа» и рефлекторно переквалифицируя его в слово «отец». Хару морщится, проглатывая тяжёлую слюну, и пытается всеми силами не сорваться и не завыть от скулящей боли. Потому что это всё и, правда, делает больно. Так больно, когда у тебя нет возможности назвать отца папой. Больно, потому что все остальные дети вокруг могут так делать. Больно знать и видеть, что другие дети так хорошо взаимодействуют со своими родителями. Почему? Почему у других в семье нет того, что происходит с Хару? Это так несправедливо. Конечно, Акаши-младший не желает окружающим пережить всё, что произошло с ним, просто он так хочет, чтобы в его жизни не было насилия. Ему хочется, чтоб отец перестал заходить к нему в комнату или заходить к нему, когда он купается в ванне. Это больно. И от этой боли никуда нельзя спрятаться, потому что чёртов паук найдёт тебя в любом месте, в котором ты попытаешься спрятаться. Хару пытался. У Хару закончились места для пряток. Акаши-младший смотрит на противоположную стену, прищуривается и всматривается на висящую фотографию. Единственное искреннее изображение, сделанное во дворе дома Сано, и на нём Харучиё улыбается от всей души, рядом стоит сестра, которая держит за руку девочку по имени Эмма, рядом с ней стоит её брат, кажется, Шин. Шиничиро показывает язык и ставит рожки над головой у Такеоми, который в свою очередь строит смешную рожицу, пытаясь переиграть Манджиро и Кейске. Хару слегка приподнимает уголки рта, улыбаясь возникшему в его голове построению воспоминания о том, как они вообще все решились сделать подобное фото. Акаши-младший не особо хотел как-либо запечатляться на фотографии, но дедушка Сано настоятельно порекомендовал сделать хотя бы одну совместную фотку. На память. И это, действительно, было хорошим решением. Хару скашивает взгляд на волосы брата. Когда-то Оми сказал о том, что после случая с отцовскими сигарами, он решил не обрезать волосы, а отращивать их. Зачем конкретно он это делает, младший так и не понял, но предположил, что это своеобразный ритуал по напоминанию самому себе о том, что воровать у отца нельзя. Хару опускает уголки губ, возвращая их в привычное состояние. Так грустно смотреть на фото и видеть счастливых брата с сестрой, потому что они такие лишь на нём. Младший сжимает челюсть, скрипя зубами от злости на отца, который посмел их всех разрушить. Каждого из них. Не оставив им ничего. Харучиё знает, Такеоми продолжает находиться в доме и терпеть все побои и сексуальные домогательства только из-за мук совести, которые не позволяют ему оставить младших один на один с творящимся насилием. Харучиё знает это всё, однако последнее время задумывает и не понимает, зачем брат так отчаянно жертвует самим собой. Если есть хоть какая-то возможность быть спасённым, то почему нельзя ухватиться за неё? Возможно, что Хару действительно чего-то не понимает, однако в корне не согласен с воззрением старшего. Его позиция терпения схожа с позицией, которую старается соблюдать мать. Она закрывает глаза и просто предпочитает игнорировать происходящее в её же семье. Хару прекрасно её понимает, но временами он ужасно сильно злится на неё за её беспомощное состояние. Ему кажется, что уж она-то точно могла бы взять себя в руки и оборвать всё творящее вокруг. Ему кажется, но, к сожалению, он знает прекрасно о том, что матери выгодно находиться в таком положении. Ей выгодно, что муж порой избивает её и её детей, выгодно, потому что так она может жаловаться из раза в раз на свою жизнь своим же собственным детям, которым приходится становиться невольными слушателями, потому что избежать этого просто нереально. Мама часто пользуется своим положением и требует к себе понимания и уважения. Требует, чтоб дети относились к ней бережно и временами даже ухаживали за ней. Порой мама играет роль капризного ребёнка, откатываясь по развитию на несколько ступенек. Она часто ведёт себя иррационально и по-детски, сбрасывая ответственность то на Такеоми, то на Харучиё, считая, что вырастила их именно для того, чтоб они помогали ей со всем. Ведь она дала им жить, и теперь они ей обязаны за подаренный шанс на существование. Знала бы только она, насколько эту жизнь ненавидят её оба сына, возможно, что тогда бы она не поднимала подобные диалоги. Конечно, страшно, когда собственные дети начинают задумываться о прерывании жизни. Хотя Харучиё почему-то кажется, что мама была бы даже рада, если бы её детей и вовсе не существовало, ведь именно из-за них всех она вынуждена терпеть побои и унижения. Замкнутый круг, в котором разгадкой и ключом является отец, если бы его не было с самого начала, то не было бы столько разрушенных судеб под одной крышей. Хару выдыхает и опрокидывается на спину, задевая рукой телефон, лежащий на тумбочке. Впервые в жизни он получил сообщение от отца, которое стало самым неожиданным и пугающим событием одновременно. Отец никогда не удосуживался посвящать Харучиё в свои дела. Обычно всё это ложилось на плечи Такеоми, но видимо утренняя ссора между старшим братом и отцом дала своё. Акаши-младший до сих пор помнил разъярённое лицо отца, когда тот ругался на Такеоми, разбрасываясь слюнями во все стороны и отшвыривая от себя тарелки, пытаясь попасть в старшего брата. Было страшно, но это никогда не сравниться с тем, что Акаши-младший успел перенести в жизни. Когда Такеоми сегодня прижимался к нему и водил пальцами по бедру, говоря о том, что нельзя позволять отцу совершать подобное, Хару пытался всеми силами сдерживать внутренний голос, пытающийся выкрикнуть о том, что отец уже посмел надругаться над Харучиё. Но он снова промолчал, так ничего и не рассказав. Вряд ли брату нужно знать об этом, не сейчас, возможно когда-нибудь все тайны и станут явью, но не сейчас. Хару и сам может излечить полученную травму, не обращаясь за помощью к взрослым, которые наверняка обвинят его самого в том, что с ним случилось или скажут, что это очередные выдумки для привлечения внимания, потому что у детей нет никаких проблем. Акаши-младший не может дать адекватной оценки тому, что произошло. Он и сам может внутренне сжирать себя чувством вины из-за того, что позволил отцу совершить над ним сексуальное насилие, и тут даже не нужно дополнительное усиление обвинениями от других людей. Потому что добивать самого себя можно и находясь в гордом одиночестве. Акаши-младший поворачивается на бок, прижимая к себе ноги. Ему ужасно больно, и он чувствует себя самым грязным мальчиком на всём белом свете. Он мужественно держит в себе все эти переживания, однако внутренне чувствует, что вот-вот не справится с навалившимся на него грузом. И хотя это произошло четыре года назад, травма открытым переломом напоминает о случившемся и по сей день. И это явно что-то, что невозможно будет заклеить пластырем малышки Сенджу. Грязь настолько сильно пропитала его и всё, что его окружает, что трёхчасового нахождения в ванной комнате не помогает избавиться от пятен. Наверное, пятна не слезут с него, даже если он будет когда-то в гробу. Отец сломал его, а мать даже не потрудилась остановить этот катящийся снежный ком, допустив в своём доме растление собственных детей. Хару хотел бы спустить на неё всех скопившихся злых собак, но вот только по факту она не виновата. Да, она позволила этому случиться, но не она оголяла свои половые органы, не она прижимала к кровати, делая грубые толчки, не она гладила бедро сына и шептала слова любви. Временами Харучиё признаётся себе в том, что и отца он не особо винит, потому что, наверное, некоторым людям тяжело держать себя в руках. Младший сам виноват, что допустил такое, сам виноват, что ходил и продолжает ходить в коротких шортах по дому и по улице, виноват в том, что не может пожаловаться на это хотя бы кому-то, чтоб снизить хотя бы моральную боль. Виноват, что не запирает на ночь двери, позволяя пьяному отцу захаживать к нему в гости и играть с ним. Виноват, что позволяет прижимать себя к холодной плитке в ванной комнате. И как же он чертовски виноват в том, что вообще появился на этот белый свет. Если бы его не было, возможно, что мать смогла бы уйти, имея на руках лишь одного ребёнка. Как же много чего разрушил Харучиё, допустив надругательство над собой. Вина давит на него с каждым днём всё сильнее. Когда-то отец в пьяном бреду сказал ему о том, что если бы младшего не было на свете, то в их семье всё было бы хорошо и что на деле с помощью секса Хару отмаливает грехи, которые успел совершить из-за своего появления в их доме. И иногда Акаши-младший думает о том, что в какой-то степени отец прав. Может, Харучиё заслужил всего, что с ним происходит. Когда это впервые произошло, Хару даже и не понял, что действия отца были чем-то неправильным, потому что тогда казалось, что всё нормально. «Нормально», потому что так сказал отец, ибо так делают абсолютно все дети и родители, которые любят друг друга и которые хотят сохранить семью, потому что такие традиции распространяются очень быстро, но о них не принято делиться с другими. Традиции, которые нужно скрывать, чтоб люди не догадались о том, что и в вашей семье появились подобные игры. «Нормально», потому что мама сделала вид, что этого не было. «Нормально», потому что... Потому что Харучиё первым начал это всё, когда впервые в жизни прикоснулся к своему пенису ради интереса, ради познания своего тела. Дети начинают мастурбировать с пяти лет, и Харучиё не был исключением из этого правила. В дошкольном возрасте подобная тяга к половым органам нормальна, ибо в этот момент происходит этап становления половой идентичности ребёнка. Онанизм не является чем-то постыдным или неправильным и такое поведение не станет в будущем травмой, но только в том случае, если взрослый человек не начнёт наказывать и принижать за такое. Вот только Акаши-младшему не грозили тогда ругательные слова или битьё по попе. Ему выпала совершенно другая карта, и сейчас он бы всё отдал за то, чтобы это оказалось самым страшным кошмарным сном в его жизни. Руки отца всегда были для Хару излишне горячими. Но когда отец впервые позволили себе перейти черту, прикоснувшись к пенису, руки казались до ужаса раскаленными. Словно к нему прикасался не отец, а чан с кислотой, в котором пришлось сидеть до тех пор, пока вся кожа не сошла с Харучиё. В сознании от этого всего остались лишь омерзительное ощущение рук, скользящих по плоти вверх-вниз и дразнящих головку члена, и удушающее липкое вещество, вытекающее на пол белёсыми каплями. Он всё ещё чувствует себя виноватым, осознавая, что кончил отцу в руку, а затем наблюдал за тем, как язык значимого для него человека ещё долгое время скользил по бедру, слизывая всё, что было. Слишком мерзко, неловко и неправильно. Акаши-младший пытался смыть с себя всё это, но раздирая кожу внизу живота, ощущал полную безвыходность. Он всё ещё это чувствует, и лучше бы тогда кислота действительно была настоящей и сдирающей кожу. Хару грязный. Он знает это, и поэтому старается не давать Сенджу прикасаться к нему, потому что не хочет передать малышке грязь. Хару грязный. И ему почему-то кажется, что все вокруг видят на нём эту грязь, которая размашистыми каплями распространилась по всему его телу. Все смотрят и думают лишь о том, что Хару ужасный непослушный мальчик, осквернённый и помеченный черными пятнами. Ему никогда не избавиться от этого клейма. Хару грязный, и ещё непонятно, что из всего случившегося с ним страшнее: само действие с ним или последствия в виде разрушенной жизни? Часы пробивают полночь. Высунувшаяся кукушка сообщает об этом, заставляя слегка дёрнуться из-за неожиданно громкого ку-ку. Харучиё вытирает проступившие слёзы и сжимает руки в кулак. Перед глазами периодически мелькают картинки, связанные с отцом и с различными непотребствами, которыми его заставляли заниматься ради удовлетворения отцовских потребностей. Сенджу всегда говорит о том, что папочка хороший. Акаши-младший хочет вывернуть себя наизнанку, слыша эту фразу, но он не может себе позволить взять и рассказать сестрёнке о том, какой «папочка» на самом деле. Он мог бы рассказать о случившемся старшему брату и маме, но это практически невозможно, во-первых, потому что Такеоми и сам подвергается подобным пыткам, Хару просто не может и подумать о том, чтобы заставлять Оми переживать и использовать кулаки в сторону отца. Во-вторых, рассказывать матери об этом просто бесполезно. Это будет выглядеть так, словно Харучиё пытается докричаться до трупа. Мама ничего не сделает, лишь покачает головой и скажет, что просто у Хару разыгралось детское воображение, и он всё перепутал, ведь папа не мог так поступить. Папа просто играет, папа никогда бы не сделал Хару больно, папа хороший. Папа чудесный, замечательный, самый-самый. Папа просто играет, папа всегда делает больно Хару, Оми и Сен, папа плохой. Папа жуткий, страшный, самый ужасный. И этот вечный диссонанс убивает изнутри. Круг повторяется снова и снова. Папа хороший, папа плохой, папа хороший. Хару прикрывает рот рукой, пытаясь сдержать подступающий крик вперемешку со слезами. Он не может, просто не может позволить хоть кому-то помочь ему, ведь он виноват в том, что довёл всё до такого. Почему? Почему именно он должен переживать всё это? Почему отец просто не может придушить его во время очередного соития, избавив от страданий? Почему он просто продолжает издевательски смотреть и прижимать к кровати? Всего одно сильное сжатие сонной, и Хару перестанет мозолить глаза отцу, перестанет быть предметом раздора в их семье. Всё было бы так просто, если бы он умер, если бы Хару просто не существовало, может, тогда мама, папа, Оми и Сен жили бы как нормальная семья, у которой всё хорошо и прекрасно? Или... Никто из них не может и не имеет права знать о том, что в мире бывает не всё так плохо и ужасно? Кукушка на часах снова выплывает из своего гнезда, настойчиво сообщая Харучиё о том, что сейчас нет времени на самокопания и уничижения. И лучше сейчас просто встать и пойти стирать футболочку Сенджу, потому что это куда важнее, чем размышления о том, виноват ли он на самом деле или нет. Потому что уже не важно, что было бы, если бы его отец был нормальным, не важно, насколько младший имел или не имел возможности остановить это. Всё случилось, и от этого факта уже нельзя никуда убежать, нельзя стереть или вычеркнуть из памяти и своей жизни. Это произошло, и не важно, в чём в тот момент был Хару, что он делал и что говорил, не важно, насколько сильно был пьян или не пьян отец. Между ними случилась связь против воли другого человека, и от неё уже никуда не скрыться, однако можно предотвратить возможные похожие исходы. Акаши кривится, бросая на часы грозный взгляд, но встаёт, ведь пообещал, что займётся стиркой. В ванной старшего брата уже не оказывается, однако пачка сигарет всё ещё лежит на полу, единственное, что в ней поменялось — расположение, видимо Такеоми крутил её в руке, но посчитал, что не нужно забирать сигареты с собой. Хару мимолётно улыбается, смотря на пачку, а затем наклоняется, чтоб её поднять и убрать в карман. Конечно, сейчас перед ним открыта хорошая возможность покурить. Но почему-то курить при таких обстоятельствах не хочется от слова вообще, потому что знает, что не будет внутреннего удовлетворения от процесса. Не то, чтобы Акаши-младший хотел в принципе как-либо быть связан с курением, но вся эта тема кажется какой-то взрослой. Потому что курение и алкоголь доступен лишь им, таким глупым и безответственным, взрослым, и младшему хочется хотя бы с помощью одной затяжки понять, что значит иметь доступ к запрещённым вещам. Вероятно, что это очень тупо. Но когда вокруг тебя буквально пестрит реклама сигарет в различных фильмах, книгах и в жизни, волей-неволей начинаешь задумываться о том, что тоже хочешь быть похожим на тех самых пафосных и крутых героев, у которых между губами торчит дымящаяся сигаретка. Хару морщится, представляя, как едкий дым попадает в нос, вызывая щекочущее раздражение и идущий за ним чих. Он оглядывается, чтобы сбросить возникшее покалывание в органе для распознавания запахов, но лучше бы он этого не делал. Стены в ванной комнате давят на Харучиё тоскливой удручённостью и кусающейся тревогой, вызванными очередными выплывшими в памяти кадрами отцовской «любви», которые распространяются везде, куда бы он ни заходил в доме. Хару вздрагивает, оглядывая ванную, а затем косится на саму ванну, сглатывая с трудом тяжёлую слюну. Она тягучим распластавшимся комком медленно проходит по всей гортани до тех пор, пока не брякает об желудок, заставляя его скрутиться от скулящей фантомной боли. Так странно, что даже без присутствия отца, сердце бешено стучит об грудную клетку и пытается вырваться. Хару наклоняется, тыча пальцем в пену в тазике и рассматривая одежду сестры. Футболочка в мыльных руках забавно переливается из красного в перламутрово-рубиновый. Интересно, что отец абсолютно всегда покупает все вещи в подобной расцветке. Раньше Хару верил в легенду о том, что красный является цветом для девочек, но это кажется чем-то нелогичным, и вероятно, что отец просто заляпывает своей кровью всех вокруг. Харучиё даже предположил когда-то, что это что-то типа ритуала в качестве жертвоприношения, и очень похоже на то, что это именно так. Сейчас красный можно было встретить только в гардеробе Сен, она единственная из детей носила на себе подобные вещи, потому что не имела возможности подать голоса и сказать что-то против. Если заглянуть в гардероб Такеоми, то нельзя будет найти ни одной яркой одежды, всё имеет одну серо-чёрную цветовую гамму, в вещах Хару в основном присутствуют голубые цвета, напоминающие ему о цвете своих и сестринских глаз. Смотря на голубые оттенки, Акаши-младший успокаивается и чувствует себя в безопасности хотя бы на какое-то время. Однако сейчас в его руке проскальзывает красная тряпка, вызывающая лишь тревогу и панику. Хару искренне надеется и верит в том, что в паучьи сети отца маленькая Сен не попадёт. Хару надеется и верит, что когда-нибудь всё закончится и будет иметь под собой счастливый финал. Но он совершенно не догадывается о том, что отец уже успел сотворить и что на деле финального завершающего спасительного аккорда так и не будет. Но думать об этом не хочется совершенно, потому что не хочется осознавать до конца, что они все обречены и находятся в комнате, не имеющей двери. Говорят, что выход всегда там, где вход. Но что делать, если вокруг тебя соорудили бетонную стену, где с самого начала не было никаких дверей и окон? Хару утомлённо трёт глаза тыльной стороной ладони. Он ужасно устал от всего, что происходит в его жизни. Ему всего десять, но чувствует он себя на все сорок, если даже не больше, лет. Детство безбожно было украдено не кем-то чужим, а родным для него человеком, это осознание разбивает ещё больше. В книгах всегда писали о том, что за доброй маской незнакомцы прячут свою гнилую личность, кто же мог предположить, что гнилым будет собственный отец, собственноручно сломавший всё, что только мог. Внутри Харучиё разрушенный мир, нельзя даже понять, где просто отпавшая деталь, а где сломанная часть. Ничего нельзя собрать обратно воедино или склеить самым лучшим клеем. И вряд ли когда-либо ему принесут конверт, покрывающий навсегда утраченные детские годы. Есть что-то такое, чему никогда не будет суждено быть восстановленным. Акаши-младший выжимает воду с футболки и вешает сушиться на батарею. Хару опускает руки, рассматривая получившуюся кровавую картинку. Красный неприятно бросается в глаза, и с этим приходится как-то мириться. Внутри стрекочут кузнечики, сгрызая остатки пенопластного мира. Харучиё выдыхает и уходит из ванной. Он вновь останавливается у комода, с нескрываемой ненавистью смотря на фотографии. Его руки сжимаются в кулаки, впиваясь слегка отросшими ногтями в свою кожу, пытаясь успокоиться. Он считает до десяти, но его тело продолжает быть напряжённым. Что-то внутренне требует разбросать все фоторамки, вытащить фотографии и разорвать их на миллиард кусочков, сжечь дотла, не оставив и шанса на их восстановление. Но нельзя. Нельзя, потому что это лишь сильнее выведет отца из себя, нельзя, потому что маме так важно бросаться показушным счастьем, нельзя, потому что это всё бессмысленно и не имеет никакого значения. От этого, безусловно, станет легче, но что лишь на миллисекунду, но не больше. Хару выдыхает, выравнивая своё дыхание. Он задевает выключатель, погружая коридор в темноту, в которой становится уютнее. Акаши-младший отходит от комода и прислоняется к стене, наслаждаясь возникшей тишиной в глубине него. Сенджу нервно мечется в постели, пытаясь найти удобное положение, но любые её перевороты с одного бока на другой оказываются полнейшими неудачами. Ей кажется, что вся её кроватка усыпана мелкими иголками, которые человеческий глаз не воспринимает. Кто-то специально рассыпал их, чтобы причинить ей ещё больший дискомфорт. Кто-то наверняка успел пробраться к ней в комнатку и навести беспорядок, который она так старательно убирала. Возможно, что бардак нельзя убрать, не убрав бардак внутри себя. В какой-то момент ей с трудом удаётся заснуть, но, даже найдя боле-менее удобное местечко, спокойнее и легче не становится. Странные иголки продолжают впиваться в её нежную кожу и преследуют её даже во сне. В нём она бежит по ним, как в замедленной съёмке и пытается ускользнуть от злого монстра, который грозится поймать её в свои лапы и разорвать на миллиарды частей. Но при всём её желании, сделать она этого не может. Иголки впиваются в её пяточки и пальчики, не давая сдвинуться с места, монстр догоняет её и в одно движение проглатывает маленькое дрожащее тельце. Сен просыпается вся в поту с бешеным сердцебиением и чувством животного страха. И если из сна она может выбраться, то избежать реальности она не может. Акаши-младшая свешивает ноги с кроватки и принимает сидячее положение, щурит глазки и всматривается в темноту ночи, прислушиваясь к сопению старшего брата, — какого конкретного не знает, но предполагает, что на полу лежит Такеоми. Сенджу расправляет помятую во время ночного кошмара маечку и осторожно слезает вниз, поправляет упавшее красное одеялко с клубничками, которое подарил ей отец, на цыпочках добирается до своего шкафчика, вытаскивая из него запасное одеяло и укрывает им Оми. Она долго смотрит на спящее лицо братика, а затем присаживается на корточки около него, поглаживая по голове. Ей очень нравится гладить и ощущать тепло под пальчиками. Когда-то Хару сказал ей о том, что она может понимать и чувствовать состояния других людей, потому что в возрасте пяти-шести лет дети пытаются познавать других, узнавать и интересоваться их желаниями, потребностями, чувствами. Ребёнок примеряет на себя другую роль и пытается поставить себя на место другого. Кажется, Харучиё назвал такую способность эмпатией. Сен и сама замечала, как внутренне понимает и осознаёт, когда ей лучше помолчать, когда рассказать о чём-нибудь, когда нужно погладить или обнять, а когда лучше отойти и не мешаться под ногами. Акаши-старший что-то щебечет себе под нос и отворачивается на бок, утыкаясь носом в кроватку Сенджу. Младшая ещё недолго наблюдает за ним, а затем встаёт со своего места и аккуратно открывает дверь, стараясь не скрипеть ею. В коридоре оказывается прохладно и Сен начинает жалеть о том, что вышла из комнаты, не надев перед этим свои любимые голубые носочки, подаренные Хару. Босые ножки медленно ступают по холодному полу, прилипая в том месте, где когда-то был пролит клубничный коктейль, пяточка забавно хлюпает, когда Акаши-младшая останавливается и специально несколько раз начинает вступать во всё ещё липкое пятно. — Ты что там делаешь? — Харучиё щёлкает выключателем, освещая кухню и маленькую часть коридора светом. — Кто здесь? — Сен дёргается от внезапности и ёжится то ли от света, то ли от испуга, а затем поднимает глаза на брата. Он обеспокоенно смотрит на неё в ответ, а затем подходит к ней и осторожно обнимает, поглаживая по спине. — Не хотел тебя пугать, ты чего не спишь? — Мне приснился страшный сон, а ещё я хочу пить, — Акаши-младшая прижимается к братику и ножками наступает на его ноги. Носки у Харучиё намного теплее, чем пол под ногами. — А почему просто не позвала меня или Такеоми? — Хару приподнимает сестру и относит её на кухню, сажая на табуреточку, треплет её по головушке, берёт соседний стул и подставляет его к шкафу, взбираясь и доставая из него кружечку с каёмочкой из клубничек. Наливает в неё воды и ставит перед сестрой, а затем садится рядом. — Спасибо, — Сенджу улыбается, а затем быстро начинает пить воду, проливая на себя немного. Под маечкой начинает просвечивать её ещё совсем детская, несформировавшаяся грудь. Хару отворачивается, стараясь не смотреть на мокрое пятно. — Ой, пролила. — Ничего страшного, принцессочка, — Акаши-младший забирает из рук сестры кружочку и ставит её на стол, чтоб Сен не пролила на себя ещё больше воды. — Это же просто вода, всё нормально. — А папочка иногда ругает на меня, когда я проливаю на себя что-то. Он как-то ругал меня за то, что я пролила на себя мыльные пузырики, — Сенджу ставит ручки локтями на стол, а затем упирается щёчками в ладошки, болтая ногами и смотря на часы. — Я тебя ругать и не собираюсь. — Знаю, ты и Оми хорошие, а ещё мамочка хорошая. Вот бы она ещё не плакала, — Акаша-младшая грустно выдыхает, а затем переводит взгляд на брата, который начинает кусать ногти. — Не грызи, мамочка сказала, что это негилиенично. — Негигиенично. — Хару убирает руки ото рта и внимательно смотрит в глаза сестры, в очередной для себя раз подчёркивая, что не должен допустить, чтоб эти глазки проливали слёзы. — Точно, именно. Вечно забываю, как произносятся слова. — Сенджу слегка мотает головой, заставляя пару прядок упасть ей на лоб, Акаши-младший протягивает руку и убирает упавшие прядки с лица младшей. — Такеоми лежит у меня на полу в комнатке. Он не простудится? — Нет, милая, не переживай из-за него. Ты же знаешь, что он обычно у нас не болеет. У него хороший иммунитет. — А я помню, что были моменты, когда он мог неделями не выходить из своей комнаты. Хм, это же из-за папочки, да? Папочка делает тебе и Оми больно, да? — Сен хмурит бровки и в упор смотрит на братика. Она знает, что Хару вряд ли даст ответ на её вопрос, но она на все сто процентов уверена в том, что права и её догадки верны. На пару минут на кухне повисает тишина, Акаши-младший нервно начинает сгибать пальцы, щёлкая суставами. Сенджу слишком умная для шестилетнего ребёнка и это порой довольно сильно вводит в ступор. Хару проводит указательным пальцем по краю кружки, подмечая, что с одной стороны есть небольшой скол, вероятно образовавшийся во время сборки стекла или уже отпавший при транспортировке. Харучиё с мнимым увлечением водит по этому сколотому участку, продолжая игнорировать сверлящий взгляд сестры. Хару почему-то уверен в том, что в какой-то момент сестре надоест играть в односторонние гляделки, и она уйдёт спать, однако вместо этого она продолжает сидеть и послушно ожидать ответ. Стрелки медленно бредут по циферблату, создавая ощущение всадника на лошади, который со свистом размахивает мечом, отпугивая стаю волков, забравшихся в город. Хару кажутся такие воображаемые картинки забавными, однако как бы там ни было, они всё ещё являются и будут являться детскими в его понимании. Кружечка под пальцами кажется очень тёплой, и Акаши-младший всё ещё ощущает слюни, оставшиеся после Сенджу. — Папочка делает больно всем, — Сен не спрашивает, она просто констатирует факт, который просто невозможно переспорить. Хару сжимает кружку в руке, чувствуя, как стекло начинает визжать от действующей на него силы. — Папа делает больно и мне. Кружка в руке лопается, и маленький кусочек с клубничкой отлетает на пол, разбиваясь ещё на две части. Харучиё поднимает взгляд, но смотрит не на испугавшуюся шума Сенджу, а на Такеоми, облокотившегося на дверной косяк. Порезы на руке обдают жгучей болью, но Хару не спешит раскрывать кулак, боясь напугать сестру ещё больше, поэтому он продолжает вжимать стекло в кожу. Кровь тонкими струйками начинает скользить по ладошке и образовывать на скатерти приличное бордовое пятно. Мама наверняка будет ругаться, на него за испорченную вещь, но это всё подождёт. Акаши-старший отлипает от своего нагретого места и подлетает к младшим. Он подносит свои руки к Хару, но тот на него лишь шипит и настырно начинает кивать в сторону побледневшей сестрёнки. Сенджу поджимает свои губы и не отводит глаз от образовавшейся лужицы, чувствуя накатывающую рвоту и неприятное зудящее рокотание от вида крови. Сен протягивает дрожащую ручку в сторону брата, пальчиком касаясь его костяшек и пытаясь их погладить, чтобы хоть как-то облегчить боль Харучиё. Она отчаянно двигает губами, но не может произнести ни единого слова. Буквы путаются на языке и никак не могут собраться в единое словосочетание. Она мычит и тыкает в побледневшую от потери крови костяшку Хару, который прикусывает губу, давя пробивающийся всхлип и пищание от кахектического прикосновения. Сенджу чувствует, что делает что-то не так и тут же убирает палец, а затем переводит взгляд на Такеоми в немом крике. Акаши-старший косится на пол, на котором поблёскивают осколки от света лампы, прикидывает в уме что-то, а затем осторожно поднимает несопротивляющуюся сестру на руки, отворачивая её от младшего брата. — Справишься или подождёшь меня? — Оми бережно поглаживает Сенджу, пытаясь её успокоить и унять её дрожь, распространившуюся по всему её телу. — Справлюсь, — Хару приходится приложить все свои силы, чтоб ответить брату, однако в его голосе всё равно проскальзывает неуверенность в собственных словах и приглушённый болезненный стон. Он чувствует, что его голос дрожит, выдавая его с потрохами, но этого кажется достаточным для того, чтоб старший брат поверил ему, ну или хотя бы сделал вид, что поверил в это. Такеоми естественно не верит в это, однако предпочитает не разводить спор по этому поводу. Он слышит и видит, что Хару на самом деле ужасно больно, но сейчас он явно не будет раскрывать руку и показывать масштаб образовавшейся трагедии. Оми знает, что такое поведение брата уже стало привычным, однако он почему-то уверен, что ему всё равно придётся вытаскивать с помощью пинцета стекло из ладошки младшего. И лучше, если в этот момент сестра будет находиться в своей комнате, делая вид, что она спит. А ещё Акаши-старший очень надеется на то, чтоб сейчас в аптечке оказался йод с зелёнкой и хотя бы одна таблетка обезболивающего. Он не злится на Хару и он уж точно не будет кидать ему укоризненные взгляды, ведь на самом деле, будь и у него в руке сейчас кружка, он бы точно так же сжал её после слов сестры. В грудине раздаётся порицательный лязг, словно Такеоми всё же не успел доглядеть и предотвратить действия отца, но, тем не менее, он всё же надеется на то, что отец ничего не успел сделать запретного с его маленькой и единственной принцессой. Только не с ней, только не её. Грудина снова мычит, привлекая к себе внимание. Оми знает, что это сейчас было за колюще-режущее чувство, но почему-то про брата он не может высказать таких же переживающих слов и, возможно, для себя Такеоми оправдывает это тем, что знает о том, что отец сотворил с Харучиё. Даже ложная разыгрываемая сцена на площадке, не сделала вид, что он и Хару не знают о произошедшем. И как бы умело они оба не обманывали друг друга, скрыть факты не удаётся никому из них. Ужасная правда, травмирующая куда больше, чем осколки, впивающиеся в ладошку младшего брата. И как бы Акаши-старший не говорил про себя о том, что они справятся, на деле же дела обстоят куда хуже, чем он мог когда-либо предположить. На деле «справятся» уже давно звучит как чья-то чужая насмешка. «Справятся» нужно было говорить в тот момент, когда отец только положил глаз на своих собственных детей, теперь же лучше произнести «выживут», но у Оми для этого лозунга слишком сухо во рту. Сенджу слегка сжимает рубашку брата в плече и прижимается к нему. Такеоми гладит её по голове и относит обратно в комнатку, присаживаясь с ней на кроватку и с трудом отдирая её от себя, бережно кладя в омут кровавых клубник. Акаши-младшая робко протягивает ему ручку и берёт его за мизинчик, а затем поворачивает голову к стене, делая вид, что изучает квадратики на обоях. — Что ты имела в виду, когда говорила, что папа делает больно тебе? — Такеоми вздрагивает от собственно-произнесённого «папа» и смотрит на сестру. Сенджу морщится от этого вопроса и закрывает глаза, игнорируя брата. — Принцесса, ты помнишь, что у нас не должно быть секретов друг от друга? Сенджу открывает свои глазки, считая про себя количество квадратиков, которые видны в её позе. Ей не очень нравятся обои в комнате, однако мама год назад настоятельно рекомендовала наклеить именно эти, объясняя своё решение тем, что малышке Сен быстро надоедят феечки в цветастых вырвиглазных костюмах. И частично мамочка оказалась права, ведь Акаши-младшая быстро разлюбила всю кельтскую мифологию благодаря отцу, выбившему из неё всю любовь к магии, мистике и фантастике. Акаши-младшая вздрагивает от фантомной тяжести в районе живота, а затем возвращается к стене. Всего она насчитывает около десяти геометрических фигур, которые при наклоне головы напоминают ей ромбики. Она протягивает к стене свободную руку и шоркает по обоям, пытаясь нащупать структуру понравившегося ей квадрата, который захватывает её куда больше, чем разговор про секреты. Сен знает, что невозможно рассказать кому-то обо всём на свете, и слова Оми о секретах порой застают её врасплох. Что он хочет от неё услышать? Правдивую, но горькую правду? Взрослые всегда говорят о том, что всё тайное рано или поздно станет явным, и поэтому-то довольно часто они советуют эту правду выдавать сразу. Прям такую, какая она есть. Вот только после её озвучивания, они начинают ругаться и злиться, ведь правда ужасно сильно выбивает их из колеи, и они не могут с ней справиться, так как явно не ожидают, что она может быть очень тяжёлой. Сен узнала об этом на себе и своей коже, испробовав горечь и осадок от правдивых слов. Она всегда была честной и искренней девочкой, которая никогда ничего не скрывала от других, однако сейчас такого о ней нельзя сказать. Чем старше она становится, тем менее открытой она бывает с окружающими и близкими людьми. Она в курсе, что за некоторую правду приходится платить вдвое больше, чем за ложь, поэтому предпочитает тактично молчать, кусая себя за язычок. Боль от укуса отрезвляет и делает её менее покладистой для выдачи определённых фактов. Теперь, когда кто-либо пытался выудить из неё хоть что-то, она делала вид, что не помнит или не понимает, о чём её спрашивают. В какой-то момент Харучиё даже запереживал о том, что у Сенджу начали наблюдаться ухудшения в памяти, но он быстро упокоился, когда Акаши-младшая прошла тест, показавший, что всё с ней в порядке в плане запоминания, накопления, сохранения и воспроизведения имеющейся в голове информации. Однако паранойя старшего брата была действительно не из пустого места. Он явно чувствовал, что что-то не так, но никак не мог сформулировать правильных вопросов. И даже сейчас он бы вряд ли смог что-то придумать, чтоб распознать подвох. У Сен действительно нет проблем с памятью, чего нельзя сказать о других психических составляющих. За последние пару месяцев её игры в куклы приобрели иные сюжеты. Теперь вместо того, чтоб играть с ними в семью, сажать куколок за столики, рисовать для них наряды на бумаге, а затем старательно вырезать их, она раздевает их, складывает друг на дружку и имитирует половой акт. В них она видит отражение себя и отца. Через кукол она пытается достучаться до других членов семьи, однако они вряд ли понимают её немые крики. Игрушки помогают ей справиться с пережитым. Чаще всего на них она проигрывает одну и ту же ситуацию, не пытаясь изменить сюжетную линию, о которой не может никому рассказать, боясь, что её не поймут и наругают за слишком феерическое воображение. Куклы раз за разом оказываются раздетыми и лежащими на кровати, единственное, что меняется — их позы. Сен испытывает жутчайшее раздражение, когда мамочка или кто-то из братьев пытаются переместить игрушки или одеть их. Она нередко начинает агрессивно стучать ногами и впадать в истерику, если находит кукол не в тех позах и местах, в которых изначально их оставляла. Но детские игры не единственное, что поменялось в её жизни. Такеоми в последнее время начал замечать, что его младшая сестра стала чаще плакать, особенно, когда он пытался её искупать. В такие моменты Сенджу замертво замирала в ванне и, не произнося ни звука, начинала заливаться слезами, когда брат прикасался легонько губкой к её спинке. Пугаясь, что сестре больно, Акаши-старший прекращал её купать и вытаскивал из ванны, надеясь, что ей станет легче, если она окажется в своей комнате. Однако вместо этого Сен чувствовала сковывающий страх, не проходящий и по сей день. Такеоми осторожно прикасается к плечу младшей сестры, пытаясь развернуть её к себе. Она недовольно мычит, но всё же разворачивается, смотря через пелену подступающих слёз на расплытый силуэт брата. Он бережно вытирает слёзы с её щёк и наклоняется, чтоб поцеловать в лоб, однако в последний момент передумывает и просто трётся носом об нос Сен. — А с братиком всё будет в порядке? — Сенджу облизывает свои пересохшие губки. Её голос дрожит, но она старательно пытается придать ему уверенности. — Всё будет хорошо с ним, — Такеоми треплет сестру по голове, сомневаясь в озвученных словах. Он точно знает о том, что хорошо уже никогда не будет, но продолжает отчаянно надеяться на иной исход, теряя с каждой минутой надежду на это. — Ты врёшь, — Сен отворачивается обратно к стене, отпуская палец брата и накрывая себя полностью одеялом. Омут кровавых клубничек захлёбывает её, не давая вырваться. — Давай я расскажу тебе о чём-нибудь. Хочешь? Я расскажу тебе что-нибудь новенькое. — Нет, я хочу услышать лишь правду. — Сен-Сен, давай я расскажу тебе новую легенду или миф? — Нет. Я ничего не хочу слышать от врунишки. Ты и Хару врёте мне, всегда! Почему? Почему? Почему? Вы оба говорите мне о том, что у нас не должно быть секретов друг от друга, а потом врёте мне прямо в лицо. Уйди-уйди-уйди-уйди из моей комнаты. Не хочу больше ничего слышать. — Я… Акаши-старший закрывает рот, не пытаясь даже закончить свою фразу. Что он ей скажет? О том, что она правда права? О том, что он врёт ей и Хару о каком-то там хорошо? Или о том, что он вновь чувствует свою беспомощность из-за происходящего? Он вряд ли может себе позволить навешивание на неё своих проблем, но даже если бы он и мог, он бы всё равно не смог рассказать ей обо всём. Внутри стрекочет дикое желание повеситься на люстре в гостиной или просто исчезнуть хоть куда-то, лишь бы не видеть, как содрогается тело сестры от накативших на неё слёз. Оми протягивает руку, но так и не решается опустить её на спину младшей в попытке поддержать. Тишина раздавливает своими напряжёнными флюидами и издевательски окутывает всё пространство, поглощая имеющийся кислород. Такеоми кажется, что он забыл о том, как дышать и вообще пользоваться лёгкими. Где-то в теле скулит чувство вины за всё, что произошло с ним и его младшими. Он отказывается рационально смотреть на происходящее, почему-то мозг отказывается осознавать, что его вины в этом нет. Голос отца отзывается тяжёлым ремнём с не менее тяжёлой пряжкой. Он помнит о том, насколько обжигающими и сильными могут быть удары об нежную кожу, но внутреннее разочарование в самом себе наносит неизгладимые шрамы. Их не видно, но Такеоми почему-то кажется, что окружающие люди видят его поганое тело насквозь. Публика видит в нём только то, что он ужасный и бесхребетный старший брат, не способный защитить себя и близких ему людей. Сенджу засыпает, безысходно прижимая к себе ноги и мечтая не проснуться завтра. Ей снится одна пустота, окутывающая и поглощающая её. Сны больше не являются цветастой картинкой, но они позволяют ей отключаться и не видеть творящегося вокруг неё. Ей всё равно на происходящее за пределами её крохотной кроватки, она не чувствует себя в безопасности нигде. Ей страшно и до ужаса боязно. Одеяло не даёт чувство защиты, но её пальцы отчаянно сжимаю его. Отец разрушил её, бессовестно забрав у неё абсолютно всё. Клубнички жутко хихикают над ней, безжалостно пожирая её детство. Такеоми смотрит на неё с обеспокоенностью, но обеспечить ей защиту или как-то спасти её не может. Он не знает о том, что чувствуют Хару и Сен, но ему кажется, что эти двое выросли чрезвычайно быстро. Что-то важное уплывает сквозь пальцы, не обещая вернуться назад. Сломанные вещи нельзя починить, однако их можно ломать дальше. Теория разбитых окон работает на их семье как швейцарские часы. Акаши-старший дёргается в нервном тике, а затем встаёт с кровати и выходит из комнаты, прикрыв за собой дверь. Такеоми вытягивает перед собой руки, смотря на то, как они трясутся. Он переваливается с ноги на ногу, мысленно считая про себя количество таблеток, которые следует выпить, заходит на кухню и бросает взгляд на скатерть, впитывающую в себя кровь. Оми сглатывает накопившуюся слюну и подходит к аптечке, вытаскивая из неё необходимую пачку. Он косится на лежащее рядом снотворное, но высыпает в ладошку прописанный врачом препарат. Ровно две круглые зелёные таблетки, которые он тут же выпивает, не используя для этого действия воды. Одна из таблеток царапает горло, с чудом не застревая где-то в гортани. Такеоми на мгновение смеётся, думая о том, что мог бы сейчас без проблем умереть от застрявшей в его глотке таблетки, но быстро одумывается и отмахивается от подобной мысли. Пачка снотворного привлекательно выглядывает из аккуратно сложенного матерью ряда лекарств. Временами её перфекционизм бесит и раздражает на подкорке. Акаши-старший убирает всё обратно, а затем подходит к окну, открывая форточку, чтобы выветрить запах крови, а затем берёт тряпочку и вытирает всё со скатерти. Багровое пятно успело занять одну шестую от всего пространства и, смотря на него, Такеоми думает об отце. Даже здесь и даже сейчас красный напоминает лишь о нём. Оми сжимает тряпку в руке, а затем срывает скатерть со стола, комкая её и выбрасывая в мусорное ведро. Он тяжело выдыхает и выходит из кухни, останавливаясь около двери ванной комнаты и молчаливо прижимаясь к стене, прислушиваясь к звукам. Харучиё болезненно шипит, раскрывая свою ладонь. Он вовсе не рассчитывал на то, что кружка взорвётся в его руке, однако он бы не сказал, что не рад такому повороту событий. Он наконец-то за столь долгое время чувствует хоть что-то помимо психологической, ноющей боли. Единственное, о чём он переживает в данную минуту — сестра. Он помнит и знает о том, что она просто ненавидит вид и запах крови. Он снова сделал всё не так, как планировал, снова напугал её, снова сделал всё так, что о нём теперь переживают и волнуются. Какой же он идиот, не способный защитить сестру. Он смотрит на своё отражение и обещает себе, что завтра обязательно заглянет к Сенджу, показав, что с ним всё в порядке. Он просто обязан сделать это. Однако мальчик, отражающийся на стеклянной поверхности, почему-то думает о том, что сестра наверняка не поверит в эту очередную наглую ложь. Раковина окрашивается красным, и Хару чувствует липкое дежавю, которое противно оседает в сознании. Снова красный, снова эта чёртова ванная. Только на этот раз вместо физической боли присутствует фантомная боль, возникающая в районе живота и ниже. Возможно, что в жизни порочный круг никогда не прекратит своё существование, напоминая Харучиё о том, что страдания никогда не станут актом спасения, как бы религия не пыталась доказать ему обратное. Он заслужил абсолютно всё, что с ним происходит. Заслужил, а теперь обязан отрабатывать своё наказание, получая физические страдания. Терпеть, терпеть, выносить все муки, не прося пощады и спасения. Потому что он не имеет право на сожаление и жалость в свою сторону. Осколки с хлюпающими звуками выныривают из повреждённой ладошки, оставляя за собой расползающуюся по всему телу мазохистическое наслаждение. Акаши-младший знает, что это ненормально — испытывать кайф и эйфорию от полученных травм, но почему-то он продолжает наносить себе повреждения, даже если порой это происходит совершенно случайно и не по его воли или хотению. Пинцет в руке непроизвольно сжимается, когда Хару достаёт самый последний, но очень глубокий осколок. Он обрабатывает себе осторожно руку, поглядывая на валяющуюся на полу часть от ножниц. Он знает, кому она принадлежит, но никогда не спросит на прямую об этом, надеясь на то, что брат сам заговорит о селфхарме. Глупая надежда, он это последнее, на что он всё ещё надеется. Хару чувствует, что подобное поведение иррационально, но детская потребность в заботе и ласке перевешивает потребность играть взрослого и казаться сильным. Если бы сейчас Такеоми зашёл в ванную, то Хару бы разрыдался в ту же секунду. Однако Оми вряд ли позволит себе нарушить чужое пространство. И от этого почему-то понимающе-печально. За весь процесс самолечения Акаши-младший не роняет и слезинки. И сейчас он очень гордиться собой, но вспоминая о побледневшем лице сестры, он укоризненно сжимает свою пострадавшую ладонь, кривясь от мучительной пульсации. — Тебе ещё нужна помощь? Слова скользят по стенам, неестественно скатываясь вниз и не сразу доходя до Харучиё. Нужна ли ему помощь? Конечно же, да. Им всем нужна помощь. Но изо рта выливается лишь ответное «нет». — Ты уверен в том, что тебе не нужна моя помощь? Хару уже ни в чём не уверен. Раковина перед глазами расплывается волнами. Кровь продолжает капать вниз. Кап-кап. Ему точно не нужна помощь, потому что нельзя показывать того, что ты слабый и немощный. — Такеоми, мне не нужно от тебя ничего. Акаши-младший смотрит на своё поплывшее отражение, пытаясь сконцентрироваться на одной точке, чтобы не дать себе упасть. Ему так нужно, чтоб брат ослушался и не поверил в сказанное. Так хочется, чтобы Оми передумал, переплюнул все сомнения и ворвался, разрушив это чёртово душащее пространство. Просто положил руку на плечо и сказал, что он тут. — Хорошо, как скажешь. Я подожду, когда ты разрешишь мне войти. Оми и, правда, не заходит в ванную, повинуясь словам младшего. И от этой дистанции, образованной из-за разделяющей их двери, веет холодом и отстранённостью. Харучиё чувствует диссонанс от слов брата. Он остро нуждается в объятиях и поглаживанию по голове, однако он быстро отгоняет эту детскую слабость, плюясь на свою бесхребетность. Он поправляет растрепавшиеся волосы и выходит из ванной, поднимая голову и сталкиваясь с глазами брата. Такеоми не моргает и пристально смотрит в ответ, но, не выдержав и пары секунд, первым отводит взгляд. Харучиё покрывается мурашками. Глаза брата абсолютно стеклянные и в них не отражается ничего, кроме силуэта пола и самого Хару. Наверное, было так эгоистично думать о том, что брат зайдёт и поможет. Так глупо, потому что Такеоми и сам нуждается в спасении. Акаши-младший поджимает губы, виня вновь себя за то, что чуть не выпросил заботу. — Выглядишь как мертвец, — Акаши-старший усмехается на это и треплет младшего по голове. Хару не знает, как реагировать на это, поэтому продолжает стоять на месте, разглядывая лицо напротив. — Я всё обработал, а ещё убрал осколки с пола. — Да, я видел, — Такеоми убирает руку и запихивает к себе в карман. Не решаясь больше на прикосновения. Дистанция между ними возрастает ещё больше. — Молодец, а теперь иди уже спать. Хватит на сегодня приключений. — Я разбил её любимую кружку, — Хару виновато трёт пол и убирает руки за спину. — Ничего страшного, с кем не бывает. Главное, чтоб ты не заработал себе заражение или что-то в этом роде. — Теперь я должен купить ей новую... — Ничего ты ей не должен. Я сам всё куплю. Прекрати заполнять свою маленькую головку всякой взрослой ерундой. — Я не ребёнок, — Харучиё обиженно топает ногой, и Такеоми в этом действии замечает поразительное сходство с Сенджу. — Прости, не хотел задевать твоё эго. Но, правда, не нужно тебе сейчас загружать себя ещё и этим. — Ладно, — Хару устало соглашается с этим, а затем разворачивает в направление своей комнаты. — Ох, у меня есть кое-что для тебя. — И что же? — Держи, — Харучиё достаёт из кармана часть ножниц и, не поворачиваясь к брату, заводит назад руку, раскрывая ладонь. — Больше не оставляй, Сенджу может найти и пораниться. — Спасибо, — Оми, не изменяясь в лице, протягивает свою руку, забирая металлическое лезвие и крутя его между пальцами. — Больше не буду, наблюдательный мой. — И это всё? — Хару разочарованно сглатывает. Он надеялся на то, что брат скажет чуть больше, но, видимо, Такеоми тоже ещё не готов к более душевным диалогам. Младший не винит его в этом, но всё же чувствует внутренне покалывания в районе грудной клетки. Пропасть между ними никогда не исчезнет. — А что ты хочешь услышать ещё? — Акаши-старший догадывается о том, о чём хочет поговорить младший брат, но язык онемел и отказывается как-либо двигаться. — Я не знаю, скажи хоть что-то. Пожалуйста, скажи хотя бы слово. Такеоми продолжает стоять на одном месте, не двигаясь и не произнося ничего в ответ. Он чувствует, как всё разрушается вокруг них, но остановить крушения уже невозможно. Наверное, нужно сказать что-то, но вот только, что сказать? Пустые диалоги между ними возникают абсолютно всегда, а поговорить о чём-то важном не получается, потому что они не знают о том, как взаимодействовать друг с другом. Когда Харучиё был меньше, возможно, что можно было бы сделать хоть что-то. Стоит ли сказать о том, что отец насилует его? Стоит ли сказать о том, что Оми догадывается о том, что отец вытворяет и с Хару, и с Сен? Или лучше продолжить стоять, делая вид, что ничего не расслышал? Такеоми тяжело вздыхает, делая шаг назад. Он не может себе позволить начать разговор. И, наверное, не сможет позволить этого себе никогда. Ему страшно услышать вслух подтверждение своих догадок, страшно, что все мысли окажутся правдивыми. Потому что он не знает о том, что ему делать дальше с этой информацией. Пусть лучше она продолжает быть неозвученной, так будет лучше. Всем им. Может, это трусость и бег от происходящего, может, прямо сейчас он повторяет ошибки собственной матери, но он просто не выдержит, если всё окажется наяву. Акаши-младший отслеживает неуверенный шаг брата. И это разбивает куда сильнее, чем должно было. — Спокойной ночи, — Хару почти сдаётся. Он и сам теперь не знает о том, что он хотел услышать в ответ. Было абсурдным с самого начала думать о том, что брат станет многословным и изливающим душу. — «Tell me tell me, cuz I need to know. Where will I get oxygen if these trees won't grow?» ведь мне нужно знать: где мне достать кислород, если эти деревья не вырастут? (our last night — mouth machine gun) — Хару, не надо. — «They tried to show me that there's always a waste. But I depended on it all fading away». а я полагался на то, что весь негатив рассеется. — Хару... — «Sometimes it's easier to see through different eyes. The sight will uncover what's between the lines» такой взгляд поможет увидеть то, что между строк., — голос младшего слегка подрагивает от произносимых строк. И почему-то ужасно больно от происходящего в груди. Акаши-младший прикасается к своей футболке, пытаясь прочувствовать биение сердца. Больно, намного больнее, чем от действий отца. — И даже не будешь подпевать? Это же твоя любимая песня. — Я сказал несколько слов, я думаю, что этого достаточно. — Твоя правда. — Хару, не начинай. Я не хочу разговаривать об этом, и ты сам знаешь почему. — Нет, я не знаю, поэтому я... — Нет. Харучиё замолкает и разочарованно выдыхает, вытирая проступившие слёзы. Ему так нужен Оми, он так нуждается в том, чтоб хоть кто-то сейчас подошёл и обнял его. Ему так одиноко и страшно. Но он слишком хорошо знает о том, что это так всё глупо. Знает, что травмированные люди не могут помочь, знает, но не может заглушить свои потребности. Почему? Почему всё складывается именно таким образом? Это нечестно и несправедливо. Хару надавливает на свои глаза, дёргаясь от боли в ладошках. Обидно, ужасно обидно за то, что он слишком мал для того, чтобы изменить хоть что-нибудь. Акаши-младший опускает руки и смотрит пустым взглядом на брата секунду, а затем уходит к себе, оставляя в воздухе пустоту из отчаяния. Такеоми провожает уходящую спину младшего брата, ничего не говоря в ответ. Внутри ничего не ёкает, и Оми кажется это странным, ведь он испортил за сегодняшнюю ночь абсолютно всё, что у него было. Наверное, мать с отцом были правы, когда говорили о том, что он когда-то потеряет всё, что любит. Лезвие в руке отдаёт чужим теплом. Он сжимает его в ладошке, а затем возвращается на кухню, вскрывая очередную пачку сигарет. День закончился и перетёк в новый, точно такой же, как и все предыдущие. Всё осталось на своих местах, не пытаясь даже сдвинуться хотя бы на сантиметр. Потому что оказывается, что для того, чтобы хоть что-то изменилось, нужно действовать и что-то предпринимать, а не сидеть сложа руки, ожидая, что кто-то спасёт. Никому нет дела, всем плевать, потому что спасать других никто не хочет. Нужно выбираться как-то самому из всего, что творится вокруг, даже если это тяжело, даже если на это уже не осталось никаких сил. Такеоми тушит бычок об своё запястье, а затем закрывает форточку, думая лишь о том, как бы его тело смотрелось на асфальте, если бы он нашёл в себе силы для прыжка вниз. ...Ожог от сигареты распространяется в пределах пары сантиметров по эпидермису, образуя неровный кружок, который со сто процентной вероятностью будет отходить с кожи неделями. Хотя внутренне Такеоми уверен, что на регенеративный процесс уйдёт куда больше времени, чем это может показаться со стороны. И не то, чтобы ему технически плевать на то, что появится новый шрам поверх уже имеющихся у него на руках ран, просто... Просто, возможно, что от этого самую малую капельку станет легче. Наверное, станет. Никто никогда не обещал ему, что будет проще хоть на каком-то этапе его жизни, и никто уж явно не обещал ему, что легко будет от того, что он меняет одну физическую боль на другую. Но, да, наверное, всё отлично и хорошо, ведь это частично заставляет остыть. Наносить себе ожоги и порезы — очень простое занятие, не требующее чего-то сверхъестественного. Однако подобные процедуры не всегда оказываются безболезненным, чаще всего они требуют ответного жертвоприношения, но как ни крути, так намного легче пережить всё, что происходит в его ёбаной жизни. Потому что шрамы от сигарет и лезвий — затянутся, боль между четырьмя отдельными полостями в сердце — нет. Так почему не прижигать её хотя бы частично, причиняя себе физическое страдание? Он так заебался от зудящего скрежета в переломанном механизме, называемом организмом, что готов при любой возможности избавиться от него. Оми не уверен, что не занимается сейчас типичным самовнушением, пытаясь успокоить внутреннее гудение разбушевавшихся крови и сердцебиения, убедив их в том, что произошедшее безобразие на руке — обыкновенная случайность, не имеющая ничего общего с селфхармом. И ему даже малость стыдно за подобного рода слабость и халатность по отношению к собственному телу. Но лишь совсем чуть-чуть. Акаши-старший выдыхает. И пока что он может это делать без каких-либо затруднений. Дыхание — единственное, что всё ещё подлежит его контролю. Единственное, что хоть как-то даёт ему ощущение, что он всё ещё может управлять своей жизнью и что она всё ещё принадлежит именно ему, а не кому-то ещё. Это тяжело — вот так просто признать, что твоё тело не принадлежит тебе уже многие годы. Но он привык, насколько это возможно. В голове выстраивается ряд идей, с помощью которых он мог бы раз и навсегда заткнуть ноющую дырку. Но вариант, в котором он подыхает, отметается сразу же. Да, это определённо решило бы его проблемы со всем, что выпало на его долю, но это не решило бы проблемы с его братом и сестрой. Он не может позволить самому себе оставить их один на один с отцом. Поскольку знает о том, насколько его папаша может быть жестоким и отбитым человеком на всём земном шаре. Порой Оми приходит в дикий ужас, когда в его черепную коробку прилетают подобного рода мысли. Иногда ему даже искренне стыдно за то, что он вот так думает о своём отце, который его вырастил и позволил дожить до шестнадцати лет. А потом лавина из горечи и страха обрушивается, придавливая собой. Ему не должно быть стыдно, ведь кажется, он имеет полное право желать самой мучительной смерти отцу. Вот только совесть всё равно делает укоризненный укол, говоря о том, что никто не имеет права распоряжаться чужой жизнью и решать, кому подыхать, а кому жить дальше. Это несправедливо. Но всё же ему так не хочется уподобляться отцу, делая кому-то больно. Смерть отца ничего не решила бы, она принесла бы только страдания, может, не Оми, Хару и матери, но Сенджу точно, ведь она любит папочку всем своим детским сердцем. И от этого почему-то хочется выть. Стул скуляще скрипит, когда Такеоми, зажав сигарету и прокалывая её клыком до табака, встаёт со своего места, подходя к окну, рассматривая открывшийся вид. На небе во всю танцует луна, которая поблёскивает своим болезненно-серебристым, из-за чего в глазах начинают играть зайчики. Звёзды выстраиваются в хоровод, хватая друг дружку за ручку. Акаши-старший трёт свои глаза, пытаясь сбить сон, который так настырно лезет в орган зрения и пытается достать до затылочной доли. Язык проходит по тонкой бумаге, размазывая по ней слюни и выпавший табак. Оми чувствует, как во рту отдаёт горечью, но пробитую сигарету вытаскивать не спешит, продолжая играть в упрямые гляделки с луной. Он щёлкает пару раз зажигалкой, чертыхаясь под нос и обещая, что купит себе ещё несколько новых пластиковых содержательниц огонька, потому что от старой ничего не остаётся. Газа в ней хватает лишь на одну сигарету, которая начинает медленно втягивать предоставленный ей источник света. Такеоми затягивается, старая вдохнуть как можно больше и заполнить дымом всё пространство в лёгких, чтоб задохнуться от губительной заразы. Но ожидаемого чуда не происходит. Органы воздушного дыхания героически принимают предоставленную дозу, позволяя хозяину сохранять лишь лёгкое головокружение, не приводящее к летальному исходу. Оми разочарованно выпускает струйку дыма через нос, ощущая приятное покалывание. Луна на небе хохочет, замечая, что Акаши-старший всё же отводит первым глаза. Она машет ему, разворачиваясь и показывая тёмные пятна на себе, а затем неожиданно скрывается под толщей, выплывшей из ниоткуда грозовой тучи. Такеоми не выдерживает, показывает спутнику Земли средний палец, отслеживая его прощальное свечение. Он снова делает затяжной вдох, слегка давясь сигаретой и прислушиваясь к накрапывающему дождю. Несколько раз где-то в дали жутко громыхает. Небо чернеет, утопая в разыгравшейся от истерии погоде и сжирая все звёздочки одну за другой. Звуки капель, которые резко начинают барабанить по стеклу, заставляют Акаши-старшего невольно задуматься о том, что они чертовски схожи со звуком капающей на раковину крови, которая лилась из ладошки младшего брата. Кап-кап. Вот только слушать дождь в разы приятнее и совестнее, чем неровное дыхание Хару и булькающие об поверхность кровавые сгустки. Такеоми отходит от окна, продолжая нервно жевать кончик размокшей бумаги. Он чувствует себя виноватым за то, что так и не зашёл в ванную комнату, хотя знал, что не нужно было ожидать, когда Харучиё подаст знак. Их диалог, произошедший после в коридоре, мог кардинально отличаться от конечного результата, но прошлое не воротить назад. Оми знает, что это бесполезно. Все мосты, которые можно было укрепить, уже разрушены раз и навсегда. Из-за внутренних смятения и нерешимости он потерял точку соприкосновения с младшим братом, и это теперь вряд ли можно возродить или попросить о том, чтоб ему дали вновь шанс. В одну реку нельзя зайти дважды, и Такеоми кажется, что в отношениях действуете точно такой же принцип. Пепел осыпается вниз, образуя под ногами небольшую серо-белую кучку. Оми растирает её носками, пытаясь втереть в пол. За окном продолжает громыхать и сверкать, а на душе растягивается ощущение полной безвыходности. Такеоми прекращает издеваться над пеплом, вытаскивает остатки сигареты изо рта и кладёт её в блюдечко, наблюдая за тем, как огонь сжирает бумагу, рассасывая её на глазах. В голове проскальзывает шальная мысль, которая мышью начинает пищать и бросаться из угла в угол в поисках пищи. Акаши-старший взвешивает все за и против, не находя внутреннего противоречия в происходящем. Он выныривает из кухни, медленно топая в коридор. Сердце бешено стучит, но решимость, которой ему порой так не хватает, наконец-то даёт ответ и толкает его на совершение действий. Оми щёлкает выключателем, зная, что приглушённый коридорный свет не разбудит мелких. Он в спешке натягивает на себя кроссовки, не удосуживаясь их завязать, а затем сносит с вешалки лёгкую ветровку, накидывая на плечи. Мышь в голове забивается в угол, и почему-то ужасно не хочется её тревожить неуверенным «а может остаться?». Такеоми трясёт головой, смахивая начинающиеся наводнения, он кидает взгляд в зеркало, стараясь не смотреть в глаза своему отражению. Дверная ручка под его рукой обжигает, но он продолжает надавливать на неё, тихо выходя из квартиры. Он практически не дышит, не позволяет себе издать лишнего звука, который может привлечь к себе и выдать его намерения. Замок щёлкает, создавая разделяющий барьер между ним и домом. И от этого слегка становится легче. Оми сбегает вниз, вылетая на улицу и подставляя лицо под дождь. Он позволяет себе задышать полной грудью, а слезам окатить его щёки, не боясь, что его заметят и осудят за это. В голове на перебой разносятся разного рода мысли, за которые не хочется совершенно цепляться, поскольку все они выдают не самые лицеприятные отзывы по поводу его решения. Такеоми накидывает на себя капюшон, прикрывая уже успевшие намокнуть волосы. Он ступает носком кроссовок в лужу, а затем оглядывается по сторонам, накидывая себе варианты пути. Внутри лихорадочно скачет сердце, оно старательно пытается выбраться из сковывающей клетки, но Оми не позволяет это сделать. Он прикасается вспотевшей ладошкой к грудине, успокаивая себя обещаниями о том, что он обязательно вернётся домой, возможно, что к утру и не к обеду, но уж точно вернётся к вечеру. Ему нужно куда-то сбежать на пару часов, чтоб хотя бы раз в жизни не чувствовать груз от ноши, которую он же сам взвалил на свои плечи. Акаши-старший оборачивается и поднимает глаза, смотря на окна, ведущие в спальню сестры. Ёкает, сердце ёкает, умоляюще кряхтя и прося вернуться обратно, хотя бы ради Сенджу, потому что нельзя её бросать и оставлять на неизвестность завтрашнего дня. Но Оми не слушает, чертыхается, пиная камень и сжимая рубашку до побелевших костяшек. Ему будет стыдно, ему будет очень стыдно вечером смотреть сестре и Хару в глаза, но сейчас ему эгоистично хочется бежать и не оглядываться. Может, это чертовски неправильно кажется со стороны, но он больше не может терпеть. Он устал. И просто просит нескольких часов для передышки. Оми отворачивается от окна, не видя, как в нём загорается свет и около стекла появляется маленький силуэт. Харучиё, вошедший в комнату и решивший, что нужно закрыть окно, с безразличием смотрит на улицу, замечая замешкавшегося старшего брата. Хару тяжко выдыхает, закрывая форточку и мысленно толкает Оми для того, чтобы тот сделал шаг. Акаши-старший моргает, чувствуя, как кто-то пилит его глазами, он догадывается о том, кто это может быть, но сейчас слишком совестно вновь смотреть в сторону окна. Он трёт шею, смахивая капли, которые с радостью закатываются ему за шиворот. Он подумает завтра о своём поступке, завтра поговорит и столкнётся с собственной совестью, если, конечно, у него останется хотя бы что-то от вспыхнувшей решимости. Убегать страшно, убегать больно и как-то не очень честно по отношению к младшим, которые остались дома. Такеоми натягивает ещё сильнее на себя капюшон, продолжая нерешительно топтаться на месте. Ему на какое-то мгновение кажется, что он идиот, что он просто безмозглый придурок, не имеющий право на свободу. Собака, привыкшая сидеть на цепи, всегда будет нерешительной и встревоженной, когда её освободят. Оми устал быть такой собачкой, и, наверное, он может оправдать свой дурной поступок желанием быть живым и нормальным. Он же имеет право на это всё? В горле застывает комок, который с трудом Такеоми проглатывает. Никто не обещает ему того, что там будет легче и проще, никто не обещает того, что если он убежит из-под тирании отца, он сможет убежать и от самого себя. Но попробовать, вероятно, всё же стоит. Он делает шаг, а затем второй, третий. И каждое последующее поднятие ног становится тяжелее предыдущего. Убежать можно, но вот только, он навсегда останется прикованным к цепи, которую ему разрешили на время снять. Он знает, что придётся возвращаться. Но это будет потом, это случится обязательно, но потом. «Потом» спасительно подвисает в височной доле, распространяясь по всему пространству в головном мозге. Такеоми бежит, временами смахивая с себя капли дождя. Внутри ничего не происходит, нет никакого ощущения свободы. И от этого хочется выть ещё больше. Чуда не происходит и тогда, когда он останавливается, чтобы проверить, насколько далеко он убежал. Дом уже давно скрылся за другими такими же картонными домиками, Такеоми косится на наручные часы, замечая на них застывшее 8:00. Жизнь смеётся ему в лицо, напоминая о том, что цифра «восемь» никогда не должна покидать воспоминания. Оми сглатывает, стаскивает со своего запястья часы, гневно бросая их на асфальт. Они брякают, ломаются, разлетаясь на части, но стрелка предательски замораживается, навсегда застревая на восьмёрке. Акаши-старший нервно заливается смехом и ложится рядом с разбитым циферблатом. Дождь продолжает лить, но скорее всего больше из-за жалости к Такеоми. Оми прижимается щекой к мокрому асфальту, продолжая хохотать и захлебываться от истерики. Убегание не стало облегчением и спасением, уж слишком сильно он понадеялся на то, что поводок вокруг его шеи порвётся. Уж слишком сильно он надеялся на то, что ему станет легче. Несправедливо, ужасно несправедливо от всего этого. Он поджимает ноги, сворачиваясь калачиком на мокрой земле. Ему плевать, если в конечном итоге он заболеет или умрёт от какой-нибудь болезни. Лучше уж так, чем заставлять себя сейчас подняться и пойти обратно домой. Он прикрывает глаза, позволяя себе утонуть во сне. Безысходность укрывает его собой, убаюкивая и позволяя хотя бы сейчас почувствовать себя свободным. Ему придётся вернуться обратно. Ему придётся стыдливо смотреть в глаза младших, потому что убегание никогда не обещало ему спасения.

runaway train, never coming back

runaway train, tearing up the track

runaway train, burning in my veins

i run away but it always seems the same.