Без единого слова

      Легкий стук в дверь — и мама входит, держа в руках тарелку. Я сразу узнаю запах любимых абрикосов.       — Все учишься, милый?       Мама подходит ко мне и гладит так, как умеет лишь она — ласково-ласково, до трепета в груди. Я улыбаюсь и прижимаюсь к ее кружевному фартуку. От него веет стиральным порошком. Так хорошо.       Осторожно забираю тарелку, и мама покидает комнату. Я беру пальцами абрикосовую ветку. Ее грубые очертания украсили цветы. Я глажу их, любуюсь. Такой еле уловимый контраст, получается. Хочу запечатлеть цветы, а потому хватаю карандаш и прямо на краях тетради с выполненной домашней работой рисую. Получается здорово. Жаль, только, что показать некому.       А все из-за того, что я немой. Мама пыталась отправить меня учиться в нормальную школу, но не сложилось. Я плохо помню тот период детства, но в памяти кинолентой отпечатались злые лица одноклассников и спины педагогов. С тех пор я знал, что дети очень жестокие, а взрослые циничные, и друзьями я так и не обзавелся. А нужны ли они вообще? Бедняжка, скажет кто-то.       Меня перевели на домашнее обучение. Все просто: учителя отмечают параграфы в учебнике, я их читаю и письменно выполняю задания, затем присылаю все это добро по почте или отдаю лично в руки. Раз в месяц я решал контрольные и получал полугодовые оценки. Должен признаться, учителя меня любили. Сам не знаю, по какой причине, но каждый раз при личной встрече их глаза наполнялись радостью, даже если я плохо подготовился. Связано ли это с моим недугом или же харизмой — понятия не имею.       Я смотрю на часы — половина девятого, значит, нужно идти в школу. Сегодня мне предстоит продемонстрировать сочинение по литературе. Меня попросили прочитать за несколько месяцев роман об одном враче и поэте на фоне исторический катаклизм. Однако мне потребовалась одна-единственная февральская неделя, чтобы осилить книгу; затянуло, да и сам я любил читать.       До школы добираться примерно полчаса, и я поспешно хватаю рюкзак с тетрадью внутри. На улице оказалось очень холодно и сыро. Кажется, вчера прошел очередной предвесенний дождь? Я осторожно перешагиваю слякоть. На ее темной поверхности — крошечная рукавичка.       Вижу свою остановку, подхожу к ней. Автобусы ходят быстро и часто. Еще бы, столица. Но почему-то именно сегодня мне показалось, что я стоял и ждал дольше обычного. Людей стало слишком много. Главный минус общественного транспорта — эксклюзивная возможность побыть килькой в банке. Такси, что ли, вызвать? Я начинаю снимать сумку, чтобы вытащить оттуда мобилу, как вдруг слышу прямо над головой:        — Да не трогал я твой чертов коловорот!       Парень, кажется, мой ровесник, хмурит брови и слишком громко разговаривает по телефону.       — Мать твою, Петя, я не видел этот… коло… ворота… Я даже не знаю, что это! Иди в…       Я резко оборачиваюсь. Достал орать. Очень недвусмысленно кашляю, прерывая возмущение юноши. Он замолкает, таращится на меня. Моя наглость, которую я скопировал с него, ему, кажется, не нравится.       — Ты зачем на меня кашляешь, туберекулезный?       Я довольно улыбаюсь и артистично поправляю сумку рукой.       — Да что ты размахиваешь культяпками? Хочешь по лицу получить? Что за… — и выплевывает, как семечки, нехорошие слова.       Обиделся. Вместо должного стыда мне захотелось рассмеяться: что за внезапная агрессия? Но провоцировать, раззадоривать его тоже слишком по-детски. А ведь мне уже целых шестнадцать.       Честно говоря, мне плевать. Я надеваю наушники, включаю первую попавшуюся песню. Парень не собирается сдаваться, и я тупо смотрю, как он злобно корчит гримасу, беззвучно открывает и закрывает рот под надрывы Кина, который, в свою очередь, пытается узнать родные места и вспомнить прошлое. Конечно, музыка лишь в моей голове, и никто не слышит ее. Мне нравится мелодия, но из-за этого придурка передо мной все выглядит жуткой мелодрамой, которые так обожает моя сентиментальная мама.       Если бы все люди умели так же отставить свои права, как этот парень, то мир был бы чуточку счастливее и ментально здоровее.       Я не успеваю вызвать такси: автобус шумно возникает из ниоткуда и окутывает меня черным дымом. Я запрыгиваю внутрь и смотрю через стекло на остановку. Парень кашляет и ищет меня взглядом. У него теперь не получится на мне сорваться, ведь я уезжаю. Больше мы не увидимся. Ну, чудаков везде полно. И хорошо, что я лишен удовольствия перед ними отчитываться.                            Учитель стоял возле школьных ворот. И почему он не ждет внутри, холодно же? Я не люблю чувствовать себя неловко, а именно так я себя сейчас чувствую, поэтому ускоряю шаг.       — Лонев! — его широкая улыбка немного успокаивает. — Рад тебя видеть!       И больше ни следа неловкости. Вместо нее — смущение, красящее мои уши в цвет клубничного варенья. Мне приятно слышать такие мелочи от учителя литературы. Так же приятно, как трогать распустившиеся бутоны на абрикосовой ветке.       Я не в состоянии ничего сказать и только одариваю мужчину улыбкой. Но сколько же учеников, которые точно так же не могут оторвать взгляд от его светлых волос и перестать слушать бархатный голос? Я песчинка в этом безысходном море безумства. И ничего мне не светит. Единственное, на что могу рассчитывать — редкие встречи, чтобы сходить с ума от пятиминутного монолога и затем, лежа на диване, безбожно долго всматриваться в одинокое пространство.       Да, я без ума от учителя. Изящный и добрый, он единственный походил на реально живого человека — с собственным мнением, нежеланием подстраиваться под кого-то. Он мог встать на сторону ученика перед коллегами. Редкость. Я уважал его, думал о нем, учился ради него. А еще боялся, что кто-то узнает мой секрет.       Еще две прощальные фразы, и мужчина уходит в школу. Я следую за ним, хоть и не люблю это место, да и посещать его нет нужды. Холл встречает меня тишиной: уроки уже начались, и ни единой души, кроме спящего вахтера, нет. Я бесшумно иду в туалет. Какой абсурд: целое здание пустое, а я по привычке прячусь в кабинках. Десять лет назад они спасали меня от хулиганов. Звучит безумно, но отныне я в долгу у сортирных дверей.       Я с каждым шагом все отчетливее слышу шум воды. Неужто кто-то забыл выключить? Над раковиной склонилась высокая фигура. Смутно припоминаю ее очертания. Меньше всего мне сейчас хотелось ее встретить.       Парень видит меня в зеркале — разбитом, как и надежда на наши дальнейшие нормальные отношения. Глаза уставились друг на друга. Первым заговорил он, разумеется.       — Опять ты?       Вот же сволочь. Обиженка, кототорый не знает о существовании элементарных инструментов, протер лицо мокрой рукой. Я не мог не заметить лопнувшие сосуды глаз. Они налились кровью и были точь-в-точь как у ангела Кабанеля. Девчонки наверняка сохнут по нему — высокий и симпатичный, хотя то еще быдло. Но женский пол всегда тянется к таким. Даже моя мама.       Парень подошел к окну, пошарил по карманам. Он больше не смотрит на меня. Прячется, догадываюсь.       — Если ты пришел поссать, то делай свое дело и проваливай.       И снова мне смешно. Да что с ним? Второй раз видимся, и тот же сюр. Он достает из кармана джинсов пачку байрона.       — Есть зажигалка?       Качаю головой. Юноша хмурится, не верит (можно подумать, будто есть некурящие старшеклассники, пф), но не настаивает. Он кладет незажженную сигару в рот и цокает языком.       — Ты меня раздражаешь.       Догадался уже.       — Прям сильно.       Понятно.       –Хотя я тебя даже не знаю.       Я усмехнулся и присел на подоконник. Мы оказались рядом и какое-то просто смотрели во двор. Малыши в разноцветных сапожках бегали по грязному льду, перепрыгивали через лужи, и я готов был поклясться, что слышал звон их смеха. Моя голова была заполнена туманом, и я ничуть не желал ее проветрить. Я не заметил, как вот уже несколько минут парень задумчиво рассматривал меня, пока совершенно другим тоном (менее агрессивным и более адекватным) не произнес:       — Тебе разве на урок не пора?       Я прищурился. А тебе? Он все понял и рассмеялся, спрыгнул на пол и собрался уходить, как замер у двери и осторожно спросил:       — После занятий свободен, молчун?