Вдали от солнечных полей...

Вдали от солнечных полей, полных безупречных ветров и кривых тропинок, он не чувствует себя опустошенным и разбитым. Вдали от правильных решений, заполненных неверием и страхом, ему некомфортно. Он хочет скрыть лицо от самого себя, когда смотрится в зеркало. Он хочет отпустить ситуацию и жить дальше, но знает, что не позволит этому произойти. Вдали от грубых губ ему захочется повеситься. Вдали от рук, жестоко завязывающих его собственные запястья за спиной, у него не останется отдушины. Солнце треснет по швам, станет похожим на лампочку. Оно будет трещать, искриться, пока не рухнет. Джон ощущает себя точно так же, как разбитое надвое солнце, разве что не светится. Он сидит на кухонном столе, ожидая, пока в коридоре послышатся шаги. Вдали от солнечных полей не будет Саймона Райли. Там останется лишь напоминание о их прошлой жизни. — Я просил тебя не высовываться из квартиры. — голос упрёком возвращает в реальность, а рука давит на дёрнувшуюся грудь, придавливая к стенке. Джон поднимает глаза и улыбается ему, единственному и неповторимому. Он не может без него. Но и с ним не может. Он привык. Он знает, что с ним ему лучше. Он чувствует его руки под майкой, ледяные и жестокие. Они сжимают туловище, а жадный поцелуй затаскивает в реальность. Саймон всегда кусается, когда целует. Он — садист, и Джону это по вкусу. Вдали от солнечных полей — это далеко? Как перейти дорогу? Саймону двадцать семь лет. Он — светловолосый солдат британской армии, и с ним они познакомились случайно. Столкнулись в коридоре общественной библиотеки. Саймон нёс в руке книгу Ли Чайлда. Она называлась «Поле смерти». Поле смерти — это как солнечные поля, верно? Это ледяные ладони, мажущие влажно по груди. Как проникающий язык, облизывающий зубы. Как давление, пульсирующее у Джона в висках. Как сдавленный стон, застрявший в горле, когда Райли пускает руку ниже и задевает оставшийся от его ножа шрам. Он идёт вдоль живота, немного искривляется от нервного движения. — Зачем ты вышел из квартиры? — шепотом спрашивает Саймон. Он гладит Джона по отросшим волосам, нежно сплетает в них пальцы. Губы раскрываются шире. Накрывают ушную раковину, языком задевают маленькое кольцо в проколе. — Я спрашиваю в последний раз… — На прогулку. — прерванным выдохом отвечает Мактавиш. Он в его руках такой… маленький. Несмотря на достаточно сильное тело, ему вдруг хочется стать ещё меньше. Чтобы Саймон обнял его, притянул ещё ближе. Но Саймон кусает его, когда целуется. Он с особой тщательностью вылизывает его рот, жадно сжимает голову в руках, мыча от удовольствия. Джон чувствует, как его трясёт, и не может больше сопротивляться. — Прости меня, пожалуйста… — он обнимает его, когда Райли берёт его на руки и позволяет обвить себя ногами. В их кухне темно. В ней пахнет засохшими цветами. Саймон шикает, чтобы Джон перестал дышать на его шею, пускать по ней мурашки. Мактавиш не слушается. Он опускается ниже, поддевая пальцами футболку и касаясь языком горячего плеча. Он целует несколько раз, одной рукой держа его за шею, а второй — за ткань. — Джонни, — выдыхает Райли, всхлипнув от возбуждения и промычав, — Я просил тебя не высовываться. Он снова об этом напоминает, а Мактавиш не хочет оправдываться. Он устал. У него болят рёбра, ноет спина. Он помнит, как совсем недавно его вжимали в диван и затыкали рот ладонью. Помнит, как было хорошо. Вдали от солнечных полей Шотландии ему хорошо, хотя он часто пытается убедить себя в обратном. Он до смерти любит Саймона Райли. Лишь с ним он чувствует себя защищенным, нужным и необходимым. И Саймон любит его в ответ. Он терпит, пока его целуют, пока вымещают всю тревогу. Он держит Джона за бёдра, и это приятно. Несмотря на всю силу и не самый маленький вес, Райли всё ещё его выдерживает. Райли относит его в гостиную, бросает на диван и нависает сверху. Берёт обе руки в свои, поднимает над головой и смотрит в голубые глаза. Джон вздрагивает под ним, и его майка задирается, оголяя край живота. По нему идёт белая полоса давно зажившего шрама, а параллельно — вторая. Свежая. Иногда нож Саймона предательски болезненный. Он жадный до крови, и почему-то Джону это тоже нравится. На нём нет никаких синяков. Саймон не бьёт его. Он любит каждый миллиметр кожи Мактавиша, ценит каждую минуту, но у него другая любовь. — Я не хочу, чтобы ты выходил без меня. — низко говорит Райли. Крепкие татуированные руки выглядят устрашающе, но Джон заметно возбуждается. Он ёрзает, пока его запястья от боли ноют в его пальцах. — Прости. — ещё раз просит Мактавиш. В их иерархии он ниже. Он никогда не хотел стать активом, он и не смог бы. — На первый раз прощаю. И хочу, чтобы ты был послушным мальчиком. Пальцы разжимаются. Саймон наклоняется к Джону и целует в лоб, снова мыча. Мактавиш ощущает себя загнанным в клетку к животному, которое не причинит боли. Он любит его, и ему не нужны никакие солнечные поля. — Я буду. — Обязательно будешь. Чёрные татуировки на его коже — сплошное произведение искусства. Мактавишу всегда нравились грубые мужчины в краске. Они означали покровительство. Они были сильными. Саймон гладит его по груди, стаскивает майку. Немного помедлив, опускает голову, и короткая светлая чёлка щекочет кожу. Мурашки разбегаются так стремительно, что от восхищения Джон хнычет. — Не надо… — Надо. — отрезает Райли. — Прошу тебя, не надо, не надо… В горле Мактавиша замирает крик. Не от боли, а от удовольствия. Оно ноет в животе и мучает, когда язык солдата проходится по рёбрам, а губы мажут на груди. Его трясёт от возбуждения, но ему не дадут кончить. Перед глазами плывёт, и Райли кладет огромную ладонь на горло, аккуратно, но настойчиво сжимая. Он вопросительно поднимает голову и ждёт. Джона греет его прикосновение. Оно обжигает и заставляет скулить, будто это хоть как-то поможет крепнущей эрекции. — Я хочу, чтобы ты делал, как я скажу. — Саймон звучит сухо. Это значит, что лучше ему не перечить. — Так точно. — выдыхает Джон. Райли целует его грудь, ласково задевает пальцами соски, тянет руку от шеи вниз и усаживается, расставив ноги так, чтобы Джон оказался между ними. Он так чертовски красив, что даже от одного взгляда у Мактавиша перехватывает дыхание. Высокому Саймону приходится согнуться, чтобы снова припасть губами к телу. Джона изводит, и он действительно готов кончить. Ещё немного — всё. Их игра давно перестала быть лишь игрой. Первый раз случился быстро. Голову снесло обоим, но с ума сошёл лишь Джон. Поцелуи, мокрые и широкие, мягкие губы на коже, дрожь каждой мышцы под ней — всё это игра. Вдали от солнечных полей ему хорошо. Им обоим хорошо. Там тепло, но здесь лучше. Саймон трогает шрам, хмурясь и облизываясь. Он вновь похож на себя настоящего. Демонический блеск в глазах застаёт его на долю секунды. Джон мечтает о том, чтобы они вернулись обратно. Он мечтает закончить пытку, мечтает отползти, лишь бы прикосновения перестали доводить до судорог. Саймону больше лет. Саймон знает лучше. «Саймон — мой» — Я хочу, чтобы ты закрыл глаза. Глубина его голоса — очередная черта. Джон слушается, но трогает его руку своей. Знает, что под пальцами — мягкие светлые волосы. Там чёрные рисунки. Его губы становятся грубее, а поцелуи — дольше. Они превращаются в засосы. Растекаются под ним, под Саймоном. Джону кажется, что он вот-вот упадёт в обморок. Однажды это уже произошло, и тогда солнечные поля затмили собой рассудок. Он впервые захотел расстаться с Саймоном. Но он был не прав. Саймон любит его, просто своей любовью. Иногда она оказывается жестокой, и Джон это понимает. Он часто его разочаровывает. Он часто ругается с ним. Кожа жжётся под губами Райли. Она податливо краснеет, меняет оттенки. Она ему принадлежит, и это неоспоримый факт, от которого Джон хочет сбежать, но не решается. Солнечных полей… не существует. Горячая ладонь тянет остатки слюны по животу, ложится и давит, и Саймон наклоняется, чтобы поцеловать его в губы. Джон отвечает, безропотно и мягко. Он — его другая часть. Нечто дополняющее и светлое. Саймон опускает руку ниже. Он жмёт губы к уху и опаляет шёпотом: — Ты будешь слушаться меня, сукин сын? — Да, сэр. Джону Мактавишу лишь недавно исполнилось семнадцать.