сонтез (сиа)

Пустота действительно звучит хорошо, пока, должно быть, ты не в ней, и пока ты не вынужден по ней ходить. А под ногами ощущается что-то ослизлое, талое, жгучее. Действительность — аквариумная. За открытой дверью тишина и свежесть, но — как по памяти — слишком холодно. Комнатную духоту расплетает просачивающийся из окна воздух, наверняка только что собравший пыль с мелких картонных листьев — одна ветвь мацу настойчиво предлагала любоваться своей весенней обворожительностью, живостью, безмятежностью. И снова волна слабости течёт по онемевшим конечностям. Нервными окончаниями эти импульсы ловятся вяло, будто сама слабость имеет свойство быть онемевшей. Вполне привычная анемия с кисти до пальцев сейчас чувствуется как холод, морозящее омертвление. Ноги — даже в памяти не удаётся отрыть инструкцию по тому, как ими управлять. Тянет к ленивому бездействию тяжесть в руках, в пальцах. Вмиг, где-то в полусне, прямо у ног в чём-то мокром, вязком всплывает зелёная бутылка. С воспоминанием. Бумажным. Надпись: «Это всё уже было». Да, точно, было. Было, и не так давно?.. Как же нелепо это будет звучать в очередной раз… — Полудурок! — Крик вмиг бессовестно умертвляет сономир. Сначала разветвляет — заставляет путаться в собой же выведенных тропинках, обезразмеривает — горизонт теряет свою безграничность, шаговые длины растут до конечности неба, ширина мешается в одной бесформенной миске с длиной. Мир сначала становится расцарапанным клочком, с крахом теряя свою иллюзорность, и стремится к своей маленькой смерти. Сономир растаивает, реальный же врезается вполне себе бесцеремонно со всей силой крика, на который только способен Накахара. Звуковая часть этого мира — жуть, да и только. — За водой шёл, — отвечает он, а слабость в ответ бросается прямо в уши с ощутимым бухом. — И перепутал мою комнату с куллером? — скучно подмечает сосед, тоном соседа, который с первого взгляда уже знал, что было, будет, и насчёт чего того придётся поддеть. Тоном, с которым всё же решаются вставить «хотя бы что-то», от которого становится противно липко в горле. Разумеется, психосоматически. Просто дрянь. Смрад. Почему здесь так душно? — Духотища, открой окно, — только добавил, не забыв для картинности сморщить нос. Накахара это видел — в первый же момент этого "ночного нападения" рукой дёрнулся врубить лампу. Хотелось добавить, что душно так, будто здесь скопился весь горячий воздух Йокогамы, но, почему-то, сил не нашлось. Накахара по-своему там что-то проворчал — без понятия, честно говоря. Начало точно на «провали…», дальше слушать было лень. Шуршания одеяла уже более приглушённо метались из угла в угол где-то за спиной. Делались всё тише, тише, ближе к порогу в спину врезался уже обратный импульс тишины. Глаза на миг застопорились на съеденном тенью полу — мысли наконец перетекли обратно, к настоящему. Подумалось: он совсем не помнил, как открывал эту дверь. — Блядство. Серьёзно? — В паузе между словами током пробегает "неловкость". Осаму оборачивается, натыкается на мягкий свет. — Серьёзно, чел. — Чуя мнётся на матрасе, поправляет удивительно тонкую подушку. Слова теряются в шорохе, но смысл Осаму как-то всё равно вылавливает — через усталый вкрадчивый тон. — Цирк «Лунатики» снова выехал на гастроли. Чуя на сонную голову шутит просто отвратительно. Хочется сказать, что и не на сонную тоже. Отвечать самому себе ещё никогда не было так тошно. Чувствуется нарастающее раздражение. Хочется пальцы погнуть, но будет слишком очевидно. Дазай просто морщится, прикрывает глаза, думает, что сказать. Соседу не нужны никакие оправдания — это очевидно обоим; они необходимы Дазаю. — На тебя слишком влияет работа. Раз рисуем циркачей — у тебя целый месяц цирковых шуток. — Кто бы ещё мне это говорил. Наверное, на твой сон так погода влияет, а не двадцать часов за рабочим столом? — Если бы ты действительно так меня жалел — вылечил бы мои дедлайны. Звучало это очень по-подстрекательски — у Накахары, вообще, диплом медика. Каждый раз вспоминать об этом неловко. Чуя сводит взгляд со своей подушки, которую всё пытался неведомыми Осаму методами уложить повыше, наконец и движения затихают, когда он снова смотрит на него, полный немого осуждения. Фирменного, к слову — сонного, запальчивого осуждения. — Если бы ты не был таким обмудком, пошёл бы уже за дверь. Серьёзно, уже почти рассвет, а ты, получается, и не спал толком. Ну чё за… — Последние слова смазываются, Чуя роняет лицо на ладонь, смазывает усталость ко лбу. Рыжая чёлка неловко спутывается в волнующиеся окружности. О, а этот процесс действительно стоит видеть: Накахара подсчитывает, сколько ему придётся взять работы за своего милого соседа. В прямом эфире. Осаму молчит, выдать смешок сейчас будет крайне нецелесообразно. Шуршание где-то вдалеке тонет, дверная ручка торопливо скользит от пальцев. В мыслях странность и туман. Путь до кулера провожают равнодушные стены. Пакостливые такие. Они же водят дружбу с не менее пакостливым полом — с него мелкая общажная грязь впивается прямо в пятки. Со стенами всё немного сложнее — они давят, мешают понять, заставляют идти прямо. Благо, так только ночью. Днём же они просто мерзкие, Осаму при свете сюда никогда не ходит. Дазай провожает взглядом знакомую двенадцатую. Он нередко наведывается сюда к приятелям — Нобуко и Манабу. Они встречаются уже, кажется, года три. Часто с ними можно увидеть одного местного парня — Такую, заваливается время от времени в комнату поиграть в покер или сёги. Как Осаму слышал от него же, Манабу соглашается на партии довольно неохотно, чаще всего просто наблюдает. Нобуко подростком ходила по шахматным кружкам, с ней было ужасно интересно проигрывать. Часто у них была и ничья, в особо удачливые дни Осаму уносил победу с собой. Осаму окружают длинные коридоры с обидчивыми стенами, забитыми маленькими затхлыми дверцами. В правом ответвлении душ по одну сторону, по другую — кухни, холодильники есть, микроволновка тоже; когда повезёт, можно нащупать не отваливающуюся полку, а этого уже более чем достаточно. На этом заканчивается нулевой этаж. На первом уже сама студия, рабочие места, которые устроены так, что за ними можно совершать большую половину всего, что нужно для жизнедеятельности. Несколько отделов, с десяток столов, большую часть занимает оборудование, но отделы, которые преимущественно знакомы Осаму, представляются длинной дорогой с теснящимися друг с другом столами, стеллажами, целыми горами упаковок бумаги и всё в таком духе. Дорога оказывается состоящей из осязания и волочившегося по полу света. У коробки, на которой держится небольшой пожелтевший кулер, Дазай понимает, что пить не хочет. Ленивая струя дешёвой питьевой наполняет стакан. Он будто ничего не весит; на вкус — как резина. Дазай пьёт до ощущения, что в стакане пусто. Под лестницей довольно тихо, правда, от двери в подвал довольно ощутимо смердит. Все, с кем он здесь проходил мимо, всегда делают вид, что так, вроде как, и должно быть. Мы только мысленно делимся отвержением по воздуху, принимаем, держим это в голове какое-то время, а потом в тишине поднимаемся на верхний этаж. Лунатить только в детстве было весело, сейчас — ад, да и только. Может, сомнамбулизм бы исчез, если луна вдруг потеряла свойство флуоресцировать? Надо будет позже скрябнуть этим в разговоре с Чуей, потом сказать, что он придурок, ничего не понимает и что-нибудь ещё в этом роде. Стакан в руках почти стекает, как таявший пластилин. Осаму кажется, что он слышит звуки воды в кулере, но, вероятнее, звуки доносятся от окна: занавеска волочится, шугает воздух. Звук повторяется, теперь более похожий на что-то волочащееся. Теперь, кажется, на что-то шаркающее. Темнота съездает глаза. Из-за этих сине-сиреневых полос, выжженных мраком, чувствуешь себя беспомощнее малька перед синеволосой медузой. Осаму пытается разглядеть что-то сквозь тёмную дымку — вокруг всё так же жрущее само себя пространство и чуть прохладный ветер. В один момент звук-таки выдаётся особенно смахивающим на шаг, в глазах рябит всего пару секунд. За спиной что-то с незнакомой скоростью вмиг разрезает воздух. Миг — и «ни-че-го» происходит. Как обычно, но немного по-другому: "Ничего" овладевает способностью проводить сквозь себя маленькие капли света: отливает земля, в розоватом закате еле-еле режутся звёзды; небольшой шаг в сторону — и всё бы вмиг потонуло во тьме. Я смотрю куда-то вдаль. Хотел бы я знать, из чего была поверхность, которую я чувствовал своими ступнями. Сиреневые пятна, кроха-скамейка. Торопливые тени — размытые создания, знакомые по виду и поведению, у которых нет единой личности. Тогда я об этом не догадывался. Цвета врезаются в глаза один за другим, яркие — до жути. Мне протягивают руку. Чувствую крошки волнения на коже и лёгкую форму страха. Душа с бледным носом и красными волосами говорила что-то о правильном уходе за кактусами. Мы размышляли, каково на поверхность кактуса попасть улитке. Сможет ли она там жить? Поймёт ли, что её место — лабиринт только между иголками? Какой-то фрагмент нашего разговора был уделён сравнению состояния этой улитки с нашим существованием. Душа говорила, что никогда не веселилась по-настоящему — я прочитал ей пару строчек из Такубоку Исикавы. Кажется, говорила она всё же не на известном языке. Я оказываюсь в пузыре одиночества и перелистываю четвёртую страницу книги с расплывчатыми строчками, с неправильным порядком страниц. Наверное, там было всё прочитанное за жизнь. Дорого же обошёлся этот экземпляр — в целый сон и сонную раннюю мысль. За книгой мой ботинок и целый асфальтный океан. Серые кирпичи, синий ветер, бежевые рамки очков на прохожем — типичная живописность вторника. Воздух пахнет влагой после дождя и строчками «Я — ничто, я тону в пространственном облаке, я распускаюсь нитками на деревьях, растекаюсь дождевыми каплями на ботинке, я оправдываю своё "ничего" и остаюсь недоволен собой.». Я бежал, падал, думал, хотел пить, думал о падении и молоке. Так мир вдруг закончился: привкусом молока и бегом впопыхах. Как обычно: всё было действительно так, но немного по-другому. В реальности уже можно догадаться, почему у "души" были красноватые волосы (можно предположить, что это смесь нескольких последних воспоминаний — по какой-то причине в жизни иногда возникает больше красноватых оттенков), и можно точно сказать, что показывать лицо сон и не планировал — на его месте было размытое пятно; разговор был сущим бредом, голос собеседника вымывается из памяти, в том месте было спокойно, к концу в груди начал нарастать живой страх… Потом всё остальное.