сонтез (сиа)

Стопка глухих карандашей, слепая лампа — милая пара. Может, думает Чуя, стоило им не мешать? Сто и один недоточенный и переточенный карандаш, двести и два чистых листа, примерно столько же покоятся в урне под столом и на полу. Чуя с ними теснится, делит одно рабочее место и вентилятор, но не жалуется. Потому что некому и некогда. Неуютные взгляды липнут на затылке и спине. — Как оно? — незаметно подплывает его добродушный и лёгкий на подъём коллега, Ширасэ. Хорошо, что он есть у отдела. Плохо, что он есть здесь, за соседним столом. Стоя прямо за спиной, он жрёт своим жёлтым взглядом стопку раскадровок и движущийся по бумаге карандаш. Чуя чувствует, как этому серому существу в его руке стало жутко. — Странно. Муторно. Голодно, — проскрипывает Чуя. Неуют из-за открытости пространства и большей концентрации пыли в воздухе из-за чужой новой головы ещё больше затуманивает среду. Почему-то Ширасэ снова что-то говорит. — Что получается? — спрашивает парень и опасно начинает пролезать через препятствия на полу, видимо, преследуя цель похлопать глазами над плодами работы соседа — сам он таким здесь никогда не занимался — в основном он отрисовывал фоны — поэтому любопытство льёт изо всех щелей. — Что-то. Я не понимаю… Ноги куда двигаются: вниз, влево? — Чуя массирует висок двумя пальцами и, смирившись, мрачно вздыхает. — Ширасэ, подойди. Сосед без вопросов продвигается к столу, издавая кричащие шуршащие звуки, задевая выброшенные клочки бумаги. Чуя к ним привык даже больше, чем к голосу Ширасэ, поэтому, когда тот нависает над столом с неким восхищённо-озадаченным вздохом, слегка вздрагивает. — Посмотри. — Чуя тыкает пальцем в часть рисунка. — Похоже на правду? Очевидно, профессиональной критики он не ждёт; голос обычного зрителя — это будет исчерпывающе. Коллега сосредоточенно проходится взглядом по куче серых согнутых линий, по своей манере задумчиво мычит. — Разве губы могут так изгибаться? Нет, я понимаю, что это нарисованный преувеличенный герой, но… Чуя чувствует полное поражение. Остаётся только надеяться, что звук, с которым он берёт новый листок, звучал достаточно, чтобы до соседа дошла невербальная просьба тихо очистить это пространство от постороннего, и дать ему выстрадать этот стоп-кадр. Гадкие размытые губы, которые на самом деле были подошвой ботинка. Как ещё можно нарисовать вид снизу на проходящего по земле человека? Гадкие промежуточные кадры и гадкие проблемы Осаму Дазая, всегда неким образом обретающие что-то общее с Чуей, который ну ни разу не фазовщик, и никогда бы не хотел знать, как отрисовывать ботинки в движении снизу. Сейчас было часов шесть утра. Верно, Осаму прямо в этот момент тычет носом в свою подушку, ловит лёгкий ветерок из окна, редко дышит и ни на каплю не осознаёт себя в настоящем мире. Наверное. Но, честно говоря, пусть Чуя и не думает об этом, но его довольно часто подводит интуиция. Осаму тихо и размеренно перекатывает в ладони ручку, смотрит в окно. Колеблется. Сказать честно — мысли Чуи были правильны только относительно лёгкого ветерка из окна. В этом мире есть маленький блокнот. Если упростить всё до голых костей, то эта вещь — первое, о чём Дазай думает перед тем, как открыть глаза. Странная вещица, к которой у Дазая предвзятое отношение, но которая всё равно всегда мозолит мысли, даже если намеренно об этом не думать. Не нужно — он сам подумает о тебе, сам подкинет в твою комнату чёрную ручку-кликер, сам заставит подчёркивать увиденное ночью под веками и придумывать всему тому имена. Блокнот — эдакий местный ребёнок, которому не хватило внимания. Ассоциации такие, потому что и чувства к нему из-за всего были смешанные. Если его коснуться — Дазай не пробовал, — по пальцам протекает неловкость, мондражный страх и какой-то собачий холод. Просто такие у него свойства, он из этого сделан. Справедливости ради, скорее обстоятельства сделали его таким, как обычно говорят. В нём можно листнуть пять страниц и наткнуться на описание образа некоего детского дома, в котором происходила какая-то погоня. У дома были высокие стены, куполообразные постройки на крыше, чёрные завитые рамки у окон и серые тонкие облака над головой. Один из снов, которому буквально пара месяцев. Ощущения свойственные подобной картине — тёмные, кремовые и туманные, но очень хорошо запомнившиеся. Мысли о тёмном, сыром и мягком перетекают в реальность, Дазай чувствует рукой ручку, спиной батарею, лбом уличный ветер. Голова тяжёлая. Таскать в ней туман оказалось намного тяжелее, чем что-либо ещё. Думать об этом долго — смертельно, так что лучшим выбором будет встать и подняться на первый этаж. Студии бывают разные: где-то спальное место для переработок становится синонимичным любому мизерному квадратику пола, который только предоставляется свободным, и подушек — целый ассортимент, выбирай любую бумажную стопку, которая только придётся по душе. Здесь, благо, отдельные места для спальных дел были, и даже не под столами. Это, конечно, на любителя — фанаты сна в полусидячей-полустрадательной позе всё же находятся. Но это очень вряд ли. Можно быть уверенным, что у бедолаг просто горели сроки. Но философия этого места в том, что сложно найти здесь кого-то, у кого они не горят. Дазай поднимается на этаж с мыслями, что он мог бы чувствовать перед Чуей некую вину. Вряд ли он будет расстроен тем, что Осаму вернётся и спасёт того от лишней и точно не очень приятной работы, но, наверное, его смиренному повиновению были причины "помочь" и "сделать наконец-то хорошо". Если точнее — помочь выспаться и потрудиться над сохранением стиля студии (Чуя говорит, что Осаму этого никогда не выполняет, и воспринимает всё на свой счёт). Подозревать об этом оказалось не так странно, почти что как озвучивать собственные мысли в голове. Чуя как-то поневоле стал частью этой истории. Чья точно это воля — тоже не прозрачно, Осаму ничего из этого не делал намеренно. Просто как-то вышло, что его комната на пути с кулером и на пути с целью его лунатизма. Проснуться посреди ночи от того, что к тебе входит пошатывающаяся тень, бесцеремонно и "без лишних слов" — явно не самый хороший предлог узнать поподробнее у этой самой, на деле слегка знакомой "тени", про проблемы со сном. Вообще, это, наверное, немного не то, что он хотел сделать. Хотел обматерить третий раз, но во время обеда немного посоветовал выровнять режим, проветривать перед сном комнату и приглушать свет, делать что-то расслабляющее перед сном и не пить больше двух-трёх таблеток снотворного в неделю. Всё из того списка было смешным, учитывая условия, в которых работали они оба. Он понимал, что слушает сказки, и Чуя понимал, что рассказывает сказки — хотя бы этот момент из всей истории его бессонниц был взаимно забавным. Тем не менее, Осаму забредает в соседний отдел. Название «отдел», конечно, до смешного условное — масштабы студии не были внушительными, просто кто-то в руководстве, когда ещё динозавры ходили по земле и всё такое, решил, что отдел по ключевым кадрам и промежуточным нужно расположить отдельно. То есть, очень отдельно. Все обиженные на это неудобство, но привыкшие. Чуя, кажется, выглядит живчиком. По виду точно не скажешь — или рад его видеть, или до смерти хочет свой завтрак. В общем-то, он делится, с чем покончено, что надо доделать, что на его — Осаму — усмотрении на утилизацию, и просит убрать это с глаз его долой немедленно. Эмоции, в целом, детально понятны и оправданы. Дазай не задерживается, кидает парочку привычных утренних фраз, и, не дожидаясь осмысленного ответа от явно уставшего коллеги, смывается в противоположную сторону. Видимо, тот был настолько вымотан, что забыл съязвить и заодно спросить что-то из разряда «ну, и как спалось?», либо помнил, но на что-то помимо мычания на короткие фразы Осаму в моменте просто не нашлось жизненных сил, либо ему всё же наконец-то по-старому и родному стало всё равно. По-привычному нескоро пришло время перерыва. — Рассказывай, — начинает Чуя, отодвигая поднос с пустой тарелкой и упираясь локтями в деревянный стол, снова массируя виски. — Это тупо, — подумав, оценив степень тупости и решив, что он правда выше среднего, отвечает Осаму. — Не самое тупое, что ты делал. — Возможно, но тогда я был настроен на то, что сделаю что-то тупое, и глупость была оправдана. Здесь то правило не работает. Действительно, блокнот — штука, в существовании которой виноват Чуя. Дорогому соседу просто вдруг стало любопытно (ему безразлично абсолютно всё, что существует на планете Земля — именно по этому факту они сошлись, — но в последнее время коллега по разуму всё больше разочаровывает). Чую очевидно интересовала тема снов, интересовала тема связи всё ещё существующих и насыщенных донельзя сновидений Осаму с его отвратительным сном. Снов содержательных, длинных, цветных и ужасно завидующих реальности. Настолько, что они нелепо начинают иметь с этой реальностью что-то общее. А Осаму напрягает, что его сновиденческие картинки имеют что-то общее с бумагой в чужом блокноте. У Чуи есть догадки, что истории его снов, господи, могут сказать что-то о его состоянии, мама родная. Просто в какой-то момент он сказал, что это странно — помнить несколько содержательных снов, но выглядеть так, будто в последний раз ты спал пару веков назад. Осаму уверял, что он отродясь себя живее не видел, но Чуя привык анализировать каждый камень, впивающийся через носок. — На этот раз не было кошмара? Может, осознанный сон? — Ты хочешь собрать на меня компромат? — Самое бесполезное и тупое, что я мог бы сделать. Мне просто-напросто интересно, что это могло бы быть. Что ж. Через какое-то время принятия всей тщетности, то, что неосознанно пропечаталось у Дазая этим утром под веками — есть ещё и на бумаге. Эта процедура всё ещё жуткая и бесполезная. — Сегодня было снова что-то вроде галлюцинаций? Что-то из сна проявлялось днём? — спрашивает Чуя, уделяя большую часть внимания только блокноту в своих руках, будто Осаму не более, чем подопытная лягушка. У коллеги был такой спокойный и невозмутимый вид, будто он решал судоку, параллельно помешивая какой-нибудь суп. Но всё же было сложно поймать ту грань, где всё это было только в качестве развлечения, и где это было для него чем-то серьёзным. — Если считать проявление чего-то ходячего и говорящего несвязные вещи галлюцинацией с тем существом из сна, то, получается, да. — В самом деле, Дазай мог бы даже представить, что душа говорила с его голосом. Про красные волосы он умолчал — это ведь не такая значимая деталь, так? Чуя снова издаёт этот свой утомлённый полувздох. Дазай не знал, нужно ли как-то реагировать на его совсем смешанный и в какой-то степени унылый вид. — Сны как-то ещё влияли на состояние днём? Дазай думает. Думает о том, что хочется спать. — Нет.

] [

Дазай немного ответственен за материалы в студии, поэтому иногда, раза два в неделю, нужно ездить по не самым приятным местам с не самыми приятными делами. Жуткие обстоятельства: те башни из бумажных стопок — на его совести. Перед глазами родной, уже отживший своё автобус. Под Осаму покачивается сидение, пространство наполнено глухими скрипами, приглушённым светом и редкими разговорами. В окне знакомые дома и вывески, лавки и скверы, иногда прямо о стекло на ходу тычутся ветки деревьев, пошаркивают и размыливают уже почти закончившийся закат. Мысль о том, что ещё остановок минимум шесть, заставляет веки прикрыться и заглушить шум вокруг. Подошва гэта глухо постукивает по земле, приминает мягкую траву, заставляет задохнуться высохшие листья. Он ходит осторожно, ступает тихо и вдумчиво, туманным взглядом скользит по полю — слушает, чтобы не терять нить повествования. Младший брат устроился где-то в тени от мацу, зачитывал седьмую пьесу из сборника, написанного старшим. Прошлым летом он приехал с новостями о своей первой из пьес, загадочно отмахивался, мол, так и так, скоро хочу пойти в типографию, показывал домашним отрывки, на которые отзывались только восхищёнными вздохами, потому что ничего толком не понимали. А Я понял. Всё прочитал, и почему-то было не до восхищённых ахов и охов. Брат довольно быстро уехал, как-то побеседовать с ним так и не удалось. Удалось только карандашом в конце пьесы начеркать пример другого названия — нынешнее я считал неподходящим, да и всё повествование конфликтовало с самим собой, было неразборчивым и запутанным. Как оказалось сейчас, название он так и не поменял. Ту пьесу они с братом прочитали первой, я уловил какие-то изменения краем уха, но ничего кардинального, в общем и целом — картина та же самая. Вторая же прочитанная пьеса была одной из новых. Мне всё упорнее казалось, что старший пытается копировать Санэацу Мусякодзи. — Что думаешь? — в какой-то момент я останавливаю брата на половине строчки, отрывая взгляд от земли. Вдали примечает прогибающиеся под лёгким ветром колосья мисканта. Брат какое-то время молчит. — Ничего, честно говоря, — скупо выдавливает он с неким сомнением в голосе. Тот зависает взглядом где-то на конце страницы, негодующе шелестит пальцами верхние уголки. По крайней мере, не что-то вроде воодушевляющего «неплохо». Младший всё ещё уважал брата и считал, что он настоящий примерный сын, и его ждёт великое будущее — не мог по-другому. Как ещё, если он единственный из семьи поступил в тот самый сказочный Токийский университет, приезжает с кучей вестей, весь из себя занятой ученик, ещё и удивляет родителей своим непостижимым писательским талантом. Мне вспоминался этот день каждый раз, когда я проходил мимо этого мацу. Тени его ветвей на земле рисовали чёрно-белые карикатуры — рассказывали, какие нелепости им довелось запомнить от людей за свой век. Всплыли некоторые смутные воспоминания тех же дней: мы с братом всё же обсудили сам сюжет этой седьмой пьесы, героев, диалоги, но особого энтузиазма от младшего я так и не услышал. Теперь я задумывался, что и ходить со мной он продолжал потому, что я кому-нибудь пожалуюсь, и, чего ещё похуже, старшему. Странно. Я не думал, что звучал так настойчиво, а простое и беззаботное предложение почитать вместе младшим воспринималась как приказ. После того дня под мацу с тетрадкой записей и карандашом я целый вечер чувствовал, что по мне кто-то лезет. А всё вокруг было такое тошное и мерзкое, что ужас брал. Под ногами ветви мацу говорили только о плохом, плели печали и высказывали мне все свои недовольства. Мимо проезжала громкая кучка подростков; я подумал, мол, мало ли, встретится кто знакомый — устроился посерьёзнее, стал вдумчиво сверлить прочитанную строку. Просверлил самую выразительную дыру между букв в слове «цветущих» — на нём я застрял, когда звуки кучи проносились точно близ меня. Те как-то шумно погоготывали себе под нос, бренча велосипедными звонками. Как звуки слегка утихли, я глянул им вслед сквозь растущую у тропинки зелень — под велосипедными колёсами смертоносно загибалась трава. Наверное, в этой её глухоте, уходящей куда-то вглубь — под землю — было в этот момент что-то общее со мной. Мы оба думали «ну и глупость же», а потом успокаивали себя «да плевать на этих пубертатных идиотов, верно?», а потом, после этого события, я ещё и заметил на своей тетради хрущика. В тот вечер всё вокруг вдруг стало особенно колючим. Чувство нового страха пропиталось запахом листьев, ветра, полевых жуков, неподходящими названиями пьес и острыми дежавю. Чувствовалось, как ветви мацу на грани колют бока, и, кажется, продолжали даже тогда, когда слухом на другом конце света уловилось объявление нужной остановки.