сонтез (сиа)

В глазах первое время рябит от бежевого и серого. Какая-то бесформенная масса сглаживает углы, лопает лишние пузыри, чистит всё до соразмерных линий. Я ступаю по первой из них — это оказывается лестница. Вокруг округлые стены, если направить взгляд вверх — глаза ослепит лестничный пролёт. На кожу оседает пыль, такая же, как всё это место — бежево-серая. К ушам подлетает тусклый грохот, то ли песни камней, то ли заговоры тишины. — Удивительно. — Из ниоткуда доносится голос. — Рад, что нам пришлось-таки встретиться, — отвечаю я. Всё по сценарию. — Как ты? Не устал от всего этого? Голос слышится громче. Я понимаю, что человек стоит немного выше по лестнице. Вижу только половину расслабленного улыбчивого лица. — Самую малость. Я чувствую тяжесть своего шага, слышу стук ноги о безжизненный камень. Спустя несколько ступеней вижу собеседника ближе. Он приятен на вид. Я ощущаю себя как на встрече двух старых друзей. — Плохо спишь? — Осаму в этот момент делает что-то с дружелюбными мыслями — вроде похлопывания по плечу, может, просто будничной улыбки. Я почувствовал себя дома и неудобно одновременно, будто надел тапки другой стороной. — Как ты узнал? — Я перенимаю его улыбчивый тон. По его бледному носу течёт белый солнечный свет, в нём и в вихре вдоль лестниц снежно перекатываются пыльные точки. По неизвестным причинам его ответ вырезали из итогового сценария (он сам в ночь бессонницы). Я смотрю вниз, чуть свесившись с перил. Вниз по пролёту, как одеяло, гнутся блокнотные бумажки. Резво гнут свои края, расправляют их на лад самолётиков. Кто же знал, как это могло звучать? Почему их беззвучность не пугала? Всё в так же безмятежно белом свете, на моём лице кривится линия улыбки, а мой приятель давно улыбался самой нелепой ломаной. — И всё же, тебе бы следовало прочитать «психологический тест» Эдогавы, тебе должно понравиться. — Продолжал Осаму, как будничную беседу, пока меня до ушей захватывал бумажный вихрь. — И, ещё, окончательно отпустить реальность. Я чувствовал чужое присутствие спиной, по щекам бил отрезвляющий ветер. — Я сплю столько, на сколько закрываются глаза. — Было б оно так — ты никогда не открыл бы их снова. — Звучишь так, будто глубоко разочарован во мне. — Конечно, я ведь знаю больше, чем ты. — Раз так, скажи: что будет моим выходом? — Слишком дорогой вопрос. Попробуй другой. — Почему дорогой? — Чего непонятного? Он стоит дорогого при жизни. — Жизни? — удивлённо спрашиваю я. — Я думал, ты умер. Осаму смеётся, и я смеюсь в ответ. Мой смех перескакивает с лёгких высоких ноток на хриплые, наши голоса вместе забавляют лестничный пролёт. — Я-то? — Смех. — Очень, очень давно. В какой-то момент не остаётся ничего: только пыльный белый, пустые перила и ощущение кирпичных стен. В воздухе плавали бумажные квадраты. Вдруг краски бежевого сгущаются. Воздух будто заканчивается по щелчку — я слышу отголоски потустороннего знакомого, от перил начинает исходить запах полевой травы, а под ногами — горькие беды, спиралями плетущиеся на тонких ветвях. Миг, как я поворачиваю голову — и прямо на моих глазах, со скрежетом, кирпичную стену рвёт ветвь мацу. Камни сыпятся с парализующим придуманное пространство дымом, я не могу ничего сделать. Даже пошевелиться. Реальность возвращается к коже звуком оторвавшегося скотча. Перед глазами привычная темнота, на веках клейкий мёд — дерёт кожу. Реальности скребутся сквозь головную боль, намагниченное покрывало сковывает тело. Тишина трескает в ушах. Глаза прикованы к потолку, сбоку слышится лязг, который может издать только стекло. Мысли бьют, стучат, а зрачки мёртво гуляют по кругу, руки не чувствуются вовсе. Скрежет становится выразительнее, в какой-то момент он оглушает комнату. По потолку медленными ползками тянутся тени — лист за листом. Ветви уродливо растягиваются, тянутся острыми овалами; проходят мгновения, как перед глазами начинает явно маячить целая массивная ветвь. Дазай слышит, что со стороны окна дует ветер; по тому громкому лязгу знает, что стекло разлетелось по полу. Знает, слышит, представляет, но на этом всё. Тело холодеет — природная паника. В этой комнате вообще слишком много органики. Безучастный сон, поэтому здесь есть возможность прислушиваться к своим мыслям. Осаму знает, что это невзаправду. И снова — знает, слышит, видит, но мякнет под чужеродным страхом. Думает о том, что хочет закрыть глаза. Боже, почему ты так не хочешь отпускать меня? Осаму привстаёт с раскладушки, по естественной привычке смотрит на часы — вязкие душные четыре утра. Оглядывается по плавающей в цветах калейдоскопа темноте и, очевидно, не видит абсолютно ничего. В плане, вообще. Промаргивается, набирает воздуха в лёгкие, настраивает тяжёлые серые веки смотреть прямо по курсу: ничего, что могло свидетельствовать об истоке всех тех звуков. Осаму поднимается и отправляется отсюда прочь. Мир покачивается, стены ворчат. Кажется, что заканчивается свет, но это просто вход в ванную. Осаму подходит к раковине с обшарпанным зеркалом, в котором видно бесконечную тьму и немного света от жалюзи. Начинает течь нечто обжигающе холодное, тёмная макушка склонена над низкой раковиной, скрюченная физиономия потирает руки, затем плещет каплями в лицо. Он заканчивает и по обыкновению смотрит на руки. Ничего не видит, только дорисовывает по памяти силуэты. Придерживая себя одной рукой, он поднимает голову на дыру в стене, где должно быть зеркало. Его не видно. Ничего: нет стен, нет света, стекла, но видно его. Знакомые лохмы, короткие кудри на самой макушке и на глазах, это определённо он, но на расстоянии. Не нужно дотрагиваться, чтобы это понять, но Осаму это делает. Копия, но которая не умеет говорить, по крайней мере здесь — среди воды и туалетов. Да и среди чего угодно, сработает только тогда, когда он закроет глаза, и мир сколлапсирует в его раскладушку или блокнот. Вероятнее всего, что-то неопределённое и определённо квантовое из этого и произошло.

] [

С блокнотом в руках Ода выглядел… будто всезнающим. Эта потрёпанная книжка в его руках — всё, волнующееся страницами по краям. Всё — мореподобное. И одаподобное. Всё — замурованное где-то в глубинах его запутанного леса, как — всё заставляет в это верить — выглядит его сознание. Наконец, весь покой — в благозвучии голоса. Это не стихийный пиетет, это, как есть, просто сопряжение со временем во плоти. От Оды тянулись трескающиеся едкими цветами проводки, они занимали всё пространство и цеплялись всего, чего было возможно: лампочек, неровностей деревяшек, носов, ножек стульев, горлышка колумбийского рома, воротника бурого пиджака... Он, вроде как, был всем здесь. Сопряжение со временем, Ода Сакуноске. — Я даже помню этот сон. И это уже было, — с облегчением говорит Осаму, беззаботно оглядываясь. — Сон? — Ода переспрашивает слегка взбаламученным голосом. Позади него беспрерывно потрескивают проводки, шепчутся на своём языке. Он прищуривает глаза. Потрескивали выразительно. Сонно. Как гудит в ушах и чем звенящим это отдаётся в горле. Металл и туман. Лакированное дерево и вúски в стекле. Тёмно-рыжий. Сон. Лестничная тень. Звон. Треугольники льда. Сон. Дело в том, что здесь, вроде как, было известно, что такое реальность. Как-то разошёлся слух — и теперь это открытие фундаментально настолько же, как гравитация. Поэтому секундные заминки и глюки здесь никого не удивляли. Искажения света или та же дисперсия в скоплении неопределившихся частиц здесь что-то вроде реальной "радуги". Осаму даже слышал, что эти явления можно как-либо контролировать, но сам подобным не занимался. Пока не приходилось. Теперь этот мир не знает, как он определён. — Давно тебе снятся такие, ну, чертовщинские места? Осаму мягко и звонко смеётся, смеётся прям-таки приторным звуком подушек, колокольчиков и перьев. — Ты подобрал прелестное слово. — У него ломит губы от улыбки. Приятно. А у Оды проскакивает тяжело распознаваемая эмоция признательности и смущения. Подбирать прелестные слова — дело его жизни. — Знаешь, довольно давно. К чему этот вопрос? Я всё равно не знаю, как идёт время. Прерывания на миллисекунды ощущались, как оптические иллюзии. Когда волны света неконтролируемо укорачиваются, так же самопроизвольно удлиняются — ты не знаешь, существуешь ли в эти моменты вообще, не можешь предположить, холодно тебе или тепло, потому что оттенки красного и фиолетового говорят абсолютно ни о чём, телесные ощущения мешаются с чем-то неизвестным "ещё". Ты абсолютно бесполезен в понимании того, по каким правилам живёт этот сон. Ты меньше, чем фотон, ты слабее сна. Как текстуры плавятся и гарью растекаются в овалах, другие размякают в мыльной воде. «Я думал очень много, очень широко и свободно, будто мои мысли не упирались ни в какие границы.» В момент сбивает с толку громкий хлёст крыльев птиц за окном и слова. На их фоне снова всё глохнет, отголосками какой жизни это бы ни было. — Думаю, не стоит верить в продолжение существования концепции жизни после биологической смерти, это ослабляет твою хватку. Твоя значимость рано или поздно омертвляется, и она потонет в твоих же бинтах — это что-то вроде закономерности, так и должно быть. Осаму знает только одного человека, которому можно говорить метафорами и рифмами, и его силуэт находится сейчас прямо перед ним. — «Должно» для кого? Почему бы нам не существовать вечно? И обрыв. Ватные ноги снова пускают кровоток, на щеках чувствуется воздух, ощущается движение лёгких и "собственное человеческое тепло". Непривычно об этом помыслить, хочется, чтобы эта фаза сна наконец заменилась следующей, и так до бесконечности, но Осаму задействует оба глаза, осматривается и… понимает, к своему сожалению, в чём дело. Параллельность. Кожу как-то внегравитационно пощипывает от непривычного пробирающегося под кости тепла, что заставляет изредка продрогать всем существом. Перемещения между гранями реалий, как оказывается, всегда запоминаются какой-то грубой шлифовкой мозгов, после чего кажется, что ты — не ты вовсе. Мерзко. Будто кто-то натурально копошится в твоих голых мыслях без перчаток, а потом назойливо постукивает по вискам, размазывая боль незамысловатыми кругами. И Осаму, очевидно, не знал, как может быть по-другому. Точнее, не было возможности знать — не помнил. Может, и знал когда-то, но от этого «давно» не находится ни одной торчащей в подсознании закладки, не виднеется и какой-то сумасбродной массы, раздавленной временем под подошвой или утонувшей где-то в глубине невидимых карманов. Впрочем, очевидно, что здесь мысли текут куда-то совсем самовольно, сплетаются, обрываются, забываются и зарождаются новые, ещё более лишённые логики. Всегда, когда сюда попадаешь из-за того, что назойливая реальность изредка тащит тебя за капюшон к себе, ничего не остаётся кроме того, чтобы идти согласно эфемерному "вперёд" — хотя на пути от параллели не совсем ясно, где что-то явное, и где этого "явного" конец или начало. Тебе остаётся просто идти и вязнуть, надеясь, что твой сон найдётся. Шаг за шагом надеяться на вдруг отскочивший от чего-то осязаемого звук и… просто пытаться помнить. Если не жалко мысли — можно не стараться, и твоя голова, освобождая их бурный поток, станет поразительно лёгкой. Граница между реальностью и сном. Осаму кажется, что на языке однажды были черновики дефиниций этому места. Он даже старался как-то сформулировать для… кого-то (кто это был?), что такое "параллельность", но быстро бросил эту затею. Переплетение реальности и сна невозможно описать тому, кто не видит снов. Этот образ он помнит отчётливо, он его знает, но точности затерялись в мыслях. Переждав туманный удар прямо по вискам, Дазай понимает, что конечности больше не ощущаются своими. Он как-то улавливает, что движется дальше, и что между мыслями тает логика. Привычное, уже родное состояние, похоже на первородное. Наконец, в пространстве появляется стабильность, хоть и чувствуется, что оно едва осознаёт само себя. Когда он улавливает, как где-то неподалёку растекаются звуковые волны, испытывает сонное облегчение. — Это ты придумал этот мир, так что это, разумеется, не моё дело, мысли, что хочешь, — продолжает как ни в чём не бывало Одасаку, не подозревая своим придуманным мозгом, что его собеседник только что на мгновение выпал за текстуры этого мира. — Что хочу? — уточняет он. Осаму ловит на себе настороженный взгляд. Или не такой уж и настороженный, может, сговорщенски согласный. Осаму же может его помыслить, верно? — Тогда, наверное я хочу, чтобы… — Подумай дважды, — доносится ответ, который сонтезирован из звуков, которые придумал он. — …Чтобы больше ничего не существовало.

] 110100011000010011010000101111101101000110000000110100001011110011010001100000111101000010111011110100001011000011010000101110111101000010111000110100011000011111010000101111011101000010111110110100011000000111010001100000101101000010111000 [

Происходит что-то определённо квантовое. Сонтезированный из мыслей мир заканчивается… Здесь. Наверное, пустота это хорошо, когда ты не в ней, и тебе не вынужден по ней бродить. Вечно.