сонтез (сиа)

Дазай прислушивался к звукам птиц за окном и наблюдал в них некие закономерности. Почему-то птенцы способны повторить несколько абсолютно похожих звуков, будто не звучат, а просто нажимают на какую-то кнопку самовоспроизведения. Перерывы между звуками почти математически точные, а ответы — систематичны и так же мелодичны и точны, как часы. Возможно, он не был способен уловить настоящую природу их звуков, поэтому для него — всё одинакого, всё по-человечески системно и закономерно. И даже голоса всех птиц одного вида для человеческого уха — одинаковы. Сейчас, в сознательной пустоте, он надавливает себе на веко. Вдавливает жидкие сиреневые круги, и сквозь них наконец-то просачивается белый свет. Усталость ощущается сильнее не ломотой в теле, а именно тяжестью век. Эта усталость вполне оправдана: каждую ночь на них вырисовывается неограниченное количество кадров, сколько именно — помнят только они и, должно быть, главный режиссёр. И эту съёмночную группу правда жаль. Работают они явно наизнос, а единственный зритель отплачивает только неблагодарностью — молчанием, бессознательностью и абсолютной забывчивостью.

] [

— Уже говорил с режиссёром? — Да, одобрил, — мыкнул Чуя, прочистив горло звуком неудачного удара по скрипке, — правок десять. — Это у нас уже "одобрил"? — замечает Дазай, пока лезет по стопке в чужих руках ленивым взглядом. — На то, что эта серия выйдет до конца этого месяца, всё меньше надежды. Частично проблемы были из-за огромных правок от сценаристов. У трудяг, кажется, разыгрались воображение и энтузиазм, и они слепили ещё несколько сюжетов со второстепенными героями, подкрутив некоторые изменения в самих исследованиях (тематика цирка была хорошей обложкой детективной истории: комедия, драма, загадки — все в плюсе). Видимо, проект окупается, хотя, скорее, он просто вышел терпимым, и те решили, что можно и повыжимать последнее со дна. Но ему какое дело? — А ты не надейся и не думай, просто делай. — Серьёзно? — снисходительным тоном, неверящим, что Чуя выступает не на его стороне. Чуя убирает карандаши и линейки в укромный серый пенал. Он будто разваливается, или будто сейчас растечётся по столу коричнево-жидким месивом. Самому Осаму кажется, что Чуя обращается с ними как с абсолютно недружелюбными существами, с отвержением. В спешке плывущие по столу карандаши навеяли одно воспоминание: В какой-то из первых дней работы Чуи здесь Осаму стал случайным свидетелем суровой жёлто-рыжей схватки среди бела дня. Руководитель отдела, кажется, отчитывал новичка. У Доппо абсолютно механически проскальзывает такой паттерн: дотошный и резкий анализ. Затрагивает он зелёных новичков и старичков, которым предстоит какое-либо важное дело — почти материнская любовь, только с трудовым договором и дрожжащей зарплатой. Слышится роковое «у нас есть куча претендентов на твоё место!..» — у рыжести на этом моменте леденеет лицо. Осаму бы поспорил насчёт трагичности этого заявления — у среднего работяги-муравья оклад больше. Он бы, возможно, и это подметил, но тогда настроение было чуть менее суицидальное — была идея получше. — Знаете, Доппо-сан… — Он вдруг умело обратил внимание обоих на себя. — Мне кажется, в облаках больше пользы, чем в работе нашего рекламного отдела, постеры в этот раз — просто мерзость. Эффект: 10/10. Обескураженность на лице Доппо: на семёрочку. «Почему я здесь» на лице рыжего справа — на все одиннадцать. И потом всегда: сгорбившись над столом и фыркая над странностью его помощника (кем назначили Ширасэ); посмеиваясь о чём-то с коллегами по отделу; будучи в пустоте на перерыве или в стопках набросков пять часов без памяти о том, что такое реальный мир, всегда — тишина его и покой. Всё под зорким взглядом. Бумага наверняка его боится. Он ходячая туча. Его дождевые осадки — рыжее спокойствие, карее безучастие. Капает молчаливо, потому что много чести. Стучать карандашом по бумаге ни у кого не выходило так мелодично, и… всё такое. Так это, вроде, и было. Может, он всё придумал. Чуя оборачивается и говорит себе под нос нечто невнятное и прощальное. Осаму мысленно переводит это как «я пошёл». — Вообще-то, я тоже. — И отправляется вслед.

] [

— Ты зачем увязался? — говорит Чуя через плечо, не превышая ни на децибел того уровня громкости, с которым его услышит идущий сзади Дазай. — М, обсудить дедлайны этой недели, которые назначил режиссёр? У Осаму руки в брюках, сна ни в одном глазу, но веки серые, как его переношенный свитер. — Ага. Будто бы ты хочешь говорить об этом вне работы, и будто бы я хочу это слушать. Осаму смеётся, эхо отбивается от деревьев, еле работающих фонарных столбов, алфальта, и больше ничего не происходит. Осаму догадывается по шагам, что Чуя хочет выйти к заливу. Делает ли он это часто, остаётся только гадать — обычно сам он не видит после рабочего дня ничего кроме своей каморки, либо коварного лица снова обыгравшей его в сёги Нобуко. Осаму уверен, что дело не в его зрении, и Чуя видит столько же ничего, сколько и он, но мрак не мешает тому переступать через обломки кирпичей с твёрдой уверенностью. Наверняка блефует, или действительно часто здесь бывает? Шум от раздвигающихся веток кустов заполоняет пространство и режет уши, дезориентирует целиком. Чуя маневрирует между каменными блоками от старого причала, подтягивается на один из них на своих сильных руках, наверняка догадываясь, что для Осаму это будет проблемой, идёт к концу. Уже слышатся дикие хлёсты волн о камни от ночного ветра. Прислушиваясь к импульсу от этих блоков, Осаму находит выступы на них, взбирается, чтобы ощутить, каково звуку над заливом, и как холодно. Чуя уже сидел у облома, сгорбившийся и тонкий, в скрипящей косухе. Небо сумрачное и пасмурное, но где-то есть серо-синеватые дыры. Осаму думает, не забыл ли ещё тот, что он здесь. Когда он подходит со спины, Чуя поджигает сигарету, беспорядочно щёлкает этой своей зажигалкой, подпаливает руки. Осаму наклоняется на корточках, тихо заземляясь, будто без уверенности, что сядет здесь; будто просто вставит свои безучастные пару слов, подслушает и уйдёт. — Сдохнешь. — Ты тоже, — привычно отвечает на выдохе Чуя. — Никогда не привыкну от тебя это слышать. — Сказал человек, у которого смола в горле. — Слышу от того, кто бросил курить в старшей школе, чтобы понравиться девчонке. — Ему понадобилось время, чтобы это придумать. — Ну, "девчонке" — это дезинформация. Ей, кажется, было больше двадцати пяти. — Невозмутимо. — Как мне донесли, так и цитирую. — Чуя ёжится, то ли от истории, то ли от ветра. — А ты больше с Широй общайся, он про всех всё знает, и всё достоверно. Чуя промолчал. Возможно, из-за упоминания Ширасэ, а Ширасэ значит работа, а работа значит дедлайны — готовый эпизод к концу недели. Очевидно, такие подробности о личной жизни Осаму не рассказывал лично за чаем — слишком скучно для этого. До Чуи доходят самые бесполезные сплетни от коллеги, с которым его связывает одинаковая работа ("один станок") почти каждый день. И есть ньюанс — Ширасэ заканчивал ту же старшую школу, что и Осаму. Вообще, как говорил Чуя, «вы все тут, видимо, одну школу заканчивали», и тут Осаму пришлось узнать, что Чуя приезжий. Ага, он знает, каким непотребством занимался Осаму в старшей школе, но не знает, сколько точно ему лет. Осаму смотрит будто бы заинтересованно в сторону Чуи, постукивающего сигарету большим пальцем. Сидит, смотрит вдаль, разбрасывает пепел, который смешивается с песком прямо у камней. У Чуи, как оказалось, чувствительные к влажности волосы, так что происходит что-то размашистое и рыжее. Какое-то время говорит только влажный ветер, всплески и шипение — тут, на самом деле, достаточно громко. Осаму всё-таки опускается и подминает под себя ноги, Чуя на самом краю, одной ногой в пропасти. «Ну, и зачем ты здесь?» — вопрос, который циркулирует по воздуху, адресованный то одному, то другому. Шум нарушает голос Осаму, лишённый какого-либо тона: — Слушай. — Придётся, — отвечают ему, в паузах с поцелуями с заканчивающейся сигаретой. — Ты же наверняка задумывался о том, как ненадёжно содержание сна, с какими дырами он существует в твоей голове до пробуждения, а после, в активном состоянии, заполняет их тем, чем было бы удобно, чем было "логично" заполнить такую историю по твоему опыту жизни в известной тебе действительности? То есть, насколько это сломанная цепочка: ты вдруг задумываешься о структурности того, что тебе снилось, думаешь, типа, как это нелепо, что этот мир засуществовал в моём спящем мозге, обдумываешь в первые минуты бодрствования, а потом вспоминаешь какие-то поверхностные фрагменты или вообще ловишь какое-нибудь тупое дежавю на чём-то обыденном, и уже этот передуманный два раза фрагмент сохраняется в памяти, возможно даже в долгосрочной. Было же такое, думал об этом? — Можешь перестать делать вид, что я действительно знаю, о чём ты говоришь? — Чуя какое-то время цеплялся неколеблющимся взглядом за волны, но голова постепенно никла. Каким-то слегка отсутствующим взглядом, держащимся стойкой хваткой, он изучал каменистый покров около себя. — В остальном, наверное, так и есть. Да, правда. Может, это не очевидно так, чтобы откровенно, но для Чуи все закономерности снов Осаму — чистые, фундаментальные законы мира, потому что единственные. Вероятно, вся система сновидений, на которой сейчас строится его понимание, состроено на том, что написано в том "рефлексивном" блокноте. Осаму были видны только рябистые ночью движения рыжей макушки, но не глаза. — Ты знаешь это, как человек. — Я не помню, когда в последний раз это знал. — Ты можешь воспользоваться моей теорией. Чуя неумышленно резко выдыхает дым носом. — Что? Мы оба понимаем, что сны есть, но у тебя просто немного дырявая голова. Может, в голове у Чуи и вправду дыра, из которой вытекает вся сонная примесь по ночам на подушку, а к утру высыхает. Может, всё в действительности просто. И его мозг не проблемный, а просто тупой и по-тупому проблемный. — Хотя, может, знаешь, твои сны настолько жидкие, что сливаются в обычный поток мыслей? И ты думаешь, что подумал перед тем, как проснуться, а на деле погрезил. Глаза Чуи в этот момент ловят весь этот поток, брови бесконтрольно поднимаются и выражают опасение за выбранную компанию для этой ночи. Он обращает внимание, на безопасном ли находится расстоянии, и прикидывает, сколько примерно может быть времени. — С твоей "теорией" я лучше справляюсь в консультационном плане, не дискуссионном. Мне нечего обсуждать, вообще. Выглядит так, будто Чуя тренирует контроль своего голоса, или он по обыкновению ночью кажется более безучастным, чем на работе. А тон у него скорее усталый. Всё, что можно предположить, не видя глаз. — Консультационном? Чуя поворачивается с вопросительным тоном. — Со своим дипломом я спокойно мог пойти медбратом в дурдом, какие вопросы насчёт моих навыков консультирования таких, как ты? Обычно они умалчивают, что диплом немного несуществующий. Он, по идее, существует, но с оговорками. Наивно полагать, что Осаму знает, какими. У них всё честно, один не знает, откуда он приехал в Йокогаму — другой не знает, есть ли у того дом. Один не знает ничего про семью — другой, какой университет тот закончил, и закончил ли вообще. Один — ничего про детство, другой — тем более. Дазай скорее сдал бы экзамен по культуре древнего кочевого народа гуйфанов, чем по Чуе Накахаре, и это взаимно. — Жаль тебя там не было, мы бы могли встретиться несколько лет назад, — Осаму ловит резкое рыжее телодвижение, и уже предвкушает реакцию, но он быстро заканчивает это. — Шучу. Чуя думает о том, что никак не хочет на это реагировать, и ему от этой мысли становится хорошо и легко. Сигарета — в пепел, и под песком; он вытягивает руки, упираясь одним локтём в колено, кисти пусто свисают над колеблющейся водой. В какой-то момент в уши удавливается тишина. Гулом дозванивается до самого мозга. Звуки живности в траве и на деревьях будто достигает резонанса со звуком воздуха — это какое-то время сбивает Осаму с толку. — Выходит, ты хочешь проконсультировать меня по моему последнему сну, да? — Ответа, кивка и чего угодно в этом роде ждать не приходится, поэтому Осаму просто выжидает время, достаточное для осознания человеческим сознанием произнесённых слов, и продолжает. — Я задыхался во сне, потому что дрейфовал по космическому пространству как биомусор, в том, в чём мать родила, и медленно умирал. — Ну, перенервничал, бывает. — Обычно кошмары мне снятся просто для разнообразия. — Будто говоря с самим собой. — Есть ещё одна вещь, более странная. — И какая? — Тебе не снится работа и офис, типа, от слова совсем. — Что в этом странного? — То, что это очень по-твоему. — И? — Смех. — То, что «мне всё равно на это место» для мозга ничего не значит — он использует твои свежие воспоминания, изображения, образы, и покажет тебе этот сон, мало ли чего ты там не хочешь. Обычно так, — добавил вдогонку. — Думаешь так? — Так думаю. Давай к тому, что правда имеет вес, к чему поинтересней. — Ты о чём? — О повторяющихся. О, об этом Осаму бредил час-два ночью, когда, уж так вышло, он оставался в квартире Чуи какое-то время. Да, когда он только устроился, у него была своя квартира. Снимал он её, или снимали ему, или она была чья-то — Осаму, естественно, этим знанием не удостоился. Что с ней стало, и почему он слетел в их общагу — тем более, этот сюжет тоже ему заблокирован. К слову, хорошая была квартира. Даже слишком: строго и металлически белая, на самых высоких этажах, с видами из окна тоже на всё металлическое. Потолок высокий — мебель низкая, жёсткая, особо без лишнего, будто был страх эту квартиру обживать. Единственнон, он как-то обмолвился, что он здесь "по связям" — видимо, связи кончились. Как Дазай там оказался? Возможно, сыграло роль то, что это было где-то через месяц после ситуации, когда он встрял в одностороннюю перепалку между Доппо и новичком. То есть, Чуя был на новом рабочем месте не дольше полутора месяца, а эта встреча, вероятно, вдохновила вчерашнего студента (по крайней мере, так он выглядел) на то, чтобы держаться за эту компанию, ладить с коллективом и всё такое. В целом, это была ситуация чрезвычайного характера — что-то произошло с общажной комнатой Осаму, что именно, Чуя знать не знает, да и надеется, что эти вещи больше его не коснутся, хотя удивительно то, что коснулись однажды в принципе. Если весь этот логический поток ёмко сложить пружиной, то его мысль была в вакуумности некоторых сновиденческих событий, в их чётком закреплении в сознании, как некоего пространства, где всплывают только свойственные этому мысленному вакууму образы. И они периодичны, иногда логически связаны, и имеют чувственную подоплёку как та масса мыслей, к которой ты возвращаешься в течение дня-недели и обдумываешь с определённого места, где закончил в предыдущий раз. — А, ну, да. Приятно, что ты запоминаешь мои сны лучше, чем свои. — Он не пытался увести тему в другое русло. Само так получалось. — Так что о них? Догадываюсь, что можно говорить о конкретных. — Так и есть. — Осаму чувствует себя пойманным, но с чего бы это вдруг? — В общем, было пару раз в последнее время… как я там называл его при тебе, новеллист? — Ты всегда называл «как его там, новеллист». — М. — Кстати, мне, наверное, стоит сказать, что... — Чуя озирается назад, брови скованы несуществующей смелостью. — В общем, выяснилось, Ширасэ эрудирован в сплетнях не только по вашей старшей школе. — Не стоило в нём сомневаться. Ну, давай, иди к чему ты клонишь. — Покорно, смиренно. — Я, вроде как, так вышло, знаю, кто он, — он не смотрит в глаза, — Ода Сакуноске, о нём же речь? Через какое-то время прилетает скомканное, бесконтекстное и бессмысленное «м». — А? м, да, он умер. Давно рассказал? — Честно говоря, в ту же неделю, как с ним познакомились. Осаму просчитывает, что это в конце того же ноябре, когда он оставался у него. — Он рассказал это в контексте типа «а ты слышал, что…», — Чуя продолжал, будто с чувством, что ему следует оправдаться, — ну, когда я вспомнил, что он упомянул, что вы было знакомы, тогда я и понял. — Вот оно как, ладненько. — По воздуху пробежалось некое недопонимание. — Чего? Не достаточно горюю? — Да нет. Твоё дело. — Чуя плавно смялся, сковырнул что-то с каменистой поверхности. Тут Чуя подумал, что и близко не догадывается, как горюет Осаму Дазай. Может быть, действительно ходит на могилы и вырывает с неё сорняки? Сидит там часами, общаясь с близким, рассказывает, как у него прошёл день и улыбается сам себе? Или сокрушается всем своим существом, глядя в окно глубокой ночью. Может, горюет молча и без выгнутых бровей. Чуя совсем не знает. Хотя, казалось бы, знает о его поведении довольно много. Хорошо, что "много" никак не измерить, поэтому можно приложить это ко всему, чему только захочется. Дедлайнов — много, знаний об Осаму — много, зарплаты — много, азота в воздухе — много, и придумай: что не правда? Только предки знали толк в вещах, а исчерпывающее "много" разрушилось, как только появились цифры. — Честно, я не думал, что мозг может быть настолько очевиден. Сонный мозг тем более, как он может быть логичен вообще? — Почему бы ему не быть логичным? — отвечает Чуя. Осаму всеощутимо расслабляется, так как чувствует, что наступила тема, в которой он свободен и компетентен. — Шутишь? Единственное, чем сонный мозг жертвует больше всего, это логикой, связующей мелькающие картинки. Только просыпаясь, ты обрабатываешь сон логикой — активный мозг на этом специализируется. — Но твои рассказанные сны были, кажется, обременены логикой. — Очевидно, я рассказывал логичную выжимку. В последнее время я заметил, что часто, когда их записываю, опускаю моменты. Да и, если честно, иногда стыдно признаться, что какая-то конкретная информация плавает у тебя в мозге, хотя ты думал, что она давно доплыла до компостной ямы, да и ещё то, что твой мозг в принципе задействует какие-то тупые киношные приёмы… — Киношные? Типа погонь, мистики?.. — Я никогда не пойму, почему мой сонный мозг думает категориями мистики и всяких сверхъестественных штучек. — И во сне ты не думаешь о том, что это тупо, верно? — Вообще нет, будто бы так и должно быть. — А о чём задумываешься? — Ну, я не так часто имею дело с осознанными снами, и даже если я вдруг учусь думать во сне, я иногда просто от скуки просыпаюсь. Но иногда бывают сны, в которых ты чётко думаешь о том, что ты ощущаешь кинетически, или, ну, телесно. — То есть, ты помнишь это так, будто действительно испытывал, ну, своим телом? — Не знаю насчёт тела, ты в принципе плохо ощущаешь что ты, в чём ты и что у тебя под ногами, но ощущения живые, вроде касаний и звуков. — И как это ощущается? — Стой, ты пытаешься узнать тонкости для глубокого психологического анализа или уже для чего-то другого? — Осаму расплывается в очевидно лукавой улыбке, а Чуя незаметно для самого себя уже какое-то продолжительное время смотрит ему прямо в глаза. Осаму скрывает изо всех сил все чувства язвительной природы от нарастающе наивно-заинтересованного тона «расскажи, как это чувствует человек». Конечно, Осаму удивляет такое положение дел. Даже больше, у него, можно сказать, по этому поводу болит сердце. Ну, если бы он так умел жить — чтобы болело сердце. Может быть, Чуя умеет; может быть, умел. Осаму вспоминает, что он знал: Чуя не умеет расстраиваться напоказ, не умеет видеть сны, умеет много думать о дедлайнах и мало жаловаться на жизнь, или делать это утончённым обходным путём. Примерно столько можно узнать о Чуе Накахаре, общаясь с ним по снам. Чуя удивителен, и он знает, когда нужно бежать. Осаму давно понял, Чуя живёт по этому принципу: «если вдруг что — всегда можно сбежать». Прибегает к этому методу пропуска жизненных поворотов часто. Да, сегодня один из этих случаев — сорвался с места, как только на руку упала вторая капля. Они чем-то похожи.