heaven

      Чонсу скрестил предплечья на двери кабриолета, упёршись подбородком сверху; августовское солнце золотило кожу, а от ресниц полуприкрытых глаз ложились чёткие тени. Солнцезащитные очки валялись в бардачке, так и не тронутые.              Что-то тихо бормотало радио, ветер лениво ласкал лицо, а его похититель удивительно молчаливо отстукивал по рулю, будто механические часы, — одна, две, три секунды, — видимо, тоже сморенный зноем.              Он представился Гонилем. Ну, Чонсу звал его так, и на самом деле ему не было никакого дела до подлинности имён. У Гониля было много удостоверений личности: он мог быть и Гунилем, и Ганёном, и Ынбином. В конце концов, этот человек — мошенник.              Его волосы были выжжены летом — медово-рыжие, пряные, как шафран, и такие же сухие и лёгкие, свободно откидываемые со лба небрежным движением руки. Раскосые, лукавые глаза, высокие скулы, тонкие розовые губы, — он весь будто состоял из чего-то животного, дикого. Обманчиво тёплого и обжигающе жестокого.              Они проезжали сотни, тысячи елей, кипарисов, холмов и полей, мелких домишек и одиноких церквей. Невозможно было понять: облака так несутся назад, или это они обгоняют облака.              Чонсу и не заметил в какой момент успел задремать под голос диктора с радио, стук пальцев по рулю и шум колёс, спрятав лицо в сгиб локтя.              — …шестого июля шестнадцатилетний Ким Чонсу был похищен прямиком из собственного дома. Преступник смог обойти систему охраны, оставшись незамеченным. Вот уже месяц Ким Чонсу числится пропавшим. Предположительно, что в последний раз мальчика видели в Чолланам-до в сопровождении…              Одна, две, три секунды.              Сумерки.              Чонсу проснулся от затихшего двигателя. В округе множилось пение цикад, шелестела густая листва, а где-то слышался тонкий свист колокольчиков.              Пригород.              — Пойдём. В этот раз даже не понадобится твоё платье, — похлопал по капоту Гониль, успевший зайти на ресепшн побитого судьбой мотеля.       — Какое счастье, — сонно моргнул он, впотьмах пытаясь нашарить ручку двери.              Щёлк — это Гониль открыл её, сделав приглашающий жест, мол, вперёд, принцесса. Чонсу не любил, когда тот называл его так.              Мотель и вправду видал лучшие времена: стрекочущая лампочка под низким деревянным потолком, чёрная плесень в углах окон, ещё неизвестные науке букашки, разбежавшиеся от зажжённого света кто куда, и странная, мерзкого вида субстанция, прилипшая, кажется, намертво к внутренностям прикроватной тумбочки. Самыми приличными были кровати — сухие и не погрызенные клопами.              — Мне нужно кое с кем встретиться, не скучай.              Чонсу не ответил.              Когда шаги снаружи стихли, он зашёл в ванную, умылся и наскоро принял душ. Несмотря на лето, было холодно. Вода тоже шла едва тёплая — горячая давно закончилась, — поэтому неудивительно, что стоило выйти, и отражение встретило его посиневшими губами. Он с силой взъерошил волосы полотенцем.              Гониль был… Итак, Гониль был нехорошим человеком. В основном он ездил то туда, то сюда по двум причинам. Чтобы заработать денег. И чтобы скрыться от людей, с которых он заработал деньги в прошлый раз.              В общем, он был обыкновенным лжецом.              В рюкзаке как всегда осталось несколько магазинных онигири и сэндвичей, и Чонсу вытащил парочку, затолкав остатки поглубже. Давать возможность местной фауне поселиться в единственной еде здесь он решительно отказывался.              Включил телевизор для фона, открыл нараспашку окно — скрипнула старая рама — и высунулся наружу. Единственным подобием освещения мигала лампа у входной двери, в остальном же на многие мили вокруг не горело ни единого огонька, однако ночь была достаточно светла, чтобы разглядеть узкие листья, трепещущие на ветру, и автостопщиков, натаптывающих одно и то же место в последней надежде на мимопроезжающего дальнобойщика или иного автолюбителя.              Он набрал полную грудь воздуха: сладкий, свежий, с примесью пыли и запаха кошеной травы. Где-то залаяла собака. Ей быстро вторили соседские псы. Чонсу забрался на подоконник, свесив одну ногу наружу, а другую — уперев в стену.              Было холодно, но завалявшийся магазинный онигири был удивительно вкусным.              Чонсу, как бы это сказать? Не стремился жить. Впрочем как и умирать. Он вообще ни к чему… не стремился. Как стоять на лезвии ножа — не важно куда упадёшь, больно будет в любом случае. Всегда.              Ему нравилось наблюдать: туман, обволакивающий здания, или трясогузка, прыгающая у реки, или бабушка, продающая свои несчастные веточки омелы в переходе, — он собирал ракушки, камни, бутылочное стекло и опавшие цветы. Но всё это осталось лежать, аккуратно разложенное, в ящике его шкафа. Он как будто бы потерял весь смысл. Последнюю ниточку, удерживающую его сознание. А теперь оно плыло, тянулось куда-то. Всюду и никуда сразу.              Было пусто.              Когда вернулся Гониль, Чонсу уже смирно лежал в одеяльном коконе так, что одно лицо торчало, и смотрел драму, даже не моргая.              Однако он тут же скосил на него внимательный взгляд.              Гониль прислонился к закрытой двери спиной, его глаза хитро мерцали, будто он сорвал джекпот давеча, а губы так и норовили растянуться в ухмылке.              — Дай угадаю, — заворочался Чонсу в попытке выпутать руки, — ты гений?       — Я больше, чем гений. Я просто… Ах, — он возбуждённо прижал ладони к щекам, — я Бог, точно тебе говорю.       — О, — не впечатлившись, протянул Чонсу.       — Но нам придётся уехать утром.       — Ты говорил так и в прошлый раз, а потом какие-то люди начали ломиться посреди ночи, и мне пришлось лезть по пожарной лестнице, выходить через другой номер и угонять чью-то машину, хотя я даже не умею водить, пока… чем ты вообще занимался?       — Мы как раз были в процессе переговоров!       — То-то ты был весь в кровище, когда я тебя подобрал.       — Кстати, напомни потом научить тебя водить всё-таки, – тогда ты чудом никого не задавил.       — Мне было страшно смотреть на дорогу.       — А, вот как?       — Да.       — Ну, можешь не смотреть.              Гониль легкомысленно пожал плечами, потрепав его по макушке, и пошёл было дальше, к свободной кровати, однако Чонсу, наконец выскользнувший из плена одеяла, перехватил его ладонь, прижав обратно к волосам, а затем опустил их сжатые руки по своей щеке — вниз, тяня к матрацу.              И одно лишь слово:       — Останься.              Гониль вздохнул, упираясь взглядом в упрямый — напротив.              — Зачем я, по-твоему, беру двухместный номер? Чтобы платить вдвое больше?       — Чтобы не подумали, что взрослый дядя спит с малолеткой?       — Нет, — с силой ткнул его в лоб Гониль. Чонсу сморщил нос.              В драме по телевизору что-то громыхнуло, отчего он испуганно подскочил, вцепившись в чужую ладонь мёртвой хваткой.              — Как ты будешь спать, когда останешься один? — риторически спросил Гониль; по голосу уже было понятно, что он сдался, — или найдёшь себе подружку?              Чонсу рассерженно фыркнул, краем глаза поглядывая на то, как он скидывает ботинки: не убежит ли.              Не убежал.              — Завтра обещают грозу.       — Жаль, мне понравился кабриолет, — Чонсу проворно забрался сверху на лёгшего Гониля.       — Могу оставить тебя в нём.       — Можешь.              Играла ли с ним усталость, но желание чего-то горячего, тёплого, мягкого, грубого, рвущего, ранящего… было нестерпимым. того, что смогло бы выбить из него всё, вплоть до последней крупицы рассудка.              Колени сжали чужой таз, лодыжки — бёдра. Он медленно опускался, чужие губы манили, но глаза всё ещё — в глаза. А в них столько. Ровно столько, сколько хотелось бы не быть способным понимать, забыть и никогда не вспоминать.              Кто-то когда-то сказал (почти наверняка очередной глупый персонаж очередного глупого сериала): «Я люблю тебя не понимать». Чонсу же правда завидовал этому. Потому что он-то по некой дурости мироздания, на определённом невыразимом уровне, — понимал. Он был слишком внимательным, чтобы этого не делать.              У Гониля глаза — сладко-кофейные, разрез узкий, вытянутый, будто изящные крылья — ему и стараться не нужно, чтобы выглядеть таинственно и очаровательно, как дух. Но стоило выдернуть из его рук контроль, удивить, смутить, что угодно, и в них обнажалась простая человеческая растерянность. Он худший, когда оступается.              Чонсу сжимает его плечи, когда целует. Кости впиваются в кости. Губы по-морскому солёные, стукаются зубы, виски пульсируют, тело ощущается плавящейся свечой, вот-вот обожжёт кого-то.              Гониль оглаживает его щёки большими пальцами, ладони — прикрывают уши. Чонсу слышит стук его крови вместо своей; лучше иллюзорного пения ракушек. Словно умиротворяющий шум прибоя.              Один, два, три, — идеальный ритм.              Он не мог оторваться, несмотря на жжение под веками. Драма на фоне только близилась к кульминации.       

      ♡      

             — Крузак?       — Что ты на меня так смотришь? — возмутился Гониль. — Я теперь не могу одолжить машину?              На утро Чонсу всё-таки пришлось доставать платье: они опять сбегали. Кто-то из постояльцев устроил поножовщину как раз за несколько часов до их отъезда, так что теперь по мотелю сновали хмурые полицейские.              Их определённо преследовала удача.              Он неловко забрался на высокое сидение, поправляя складки юбки. Крыша непривычная, угол обзора непривычный. Парик, приводимый в чувство добрые двадцать минут, просто чтобы забить и повязать сверху шёлковый платок, — к сожалению, не впервой.              — Держи, — Гониль сунул ему в руки ещё тёплый бумажный пакет с кексами, — я пересёкся на входе с какой-то добросердечной полицейской, и она попросила передать «той милой худенькой девочке».       — Ты нормальный, нет? — опешил Чонсу.       — Я-то сейчас пакет заберу.       — Спасибо за угощение! — протараторил он, пряча кексы со своей стороны.              Снова замелькали домики и деревья, периодически моросило. Горизонт светлел контрастно серо-голубым, придавливаемый пухлым рядом синих туч, будто китов, бороздящих небеса.              — Ты слышал, что переднее пассажирское сидение называют местом смертника? — внезапно вспомнил Чонсу, ловя тёплые дождевые капли, высунув руку из окна.       — Что-то такое.       — Каждый раз я сажусь сюда с мыслью, что могу умереть, но мы даже ни разу не попали в ДТП. Казалось бы, хоть бы в какое-нибудь малюсенькое, ан нет.       — Если так подумать, ты не попал в аварию даже сидя за рулём с закрытыми глазами.       — Нет, водительское сидение слишком безопасное, — покачал он головой. — О! Гониль! Гониль-хён, остановись здесь!              Чонсу аж подскочил, возбуждённо застучав по дверце.              — У тебя недержание?       — У мамы твоей недержание, — цокнул он. — Посмотри, там же поле подсолнухов!       — И что?       — Я впервые вижу целое поле. Нужно посмотреть.              Чонсу не просил, как можно было бы подумать. Он говорил с такой уверенностью, как будто это было само собой разумеющимся.              — Принцесса выбралась на экскурсию, да? — Гониль ущипнул его за щеку.       — А куда ещё?              Едва машина затормозила, как Чонсу уже в ней не было. Он вылетел под дождь с непокрытой головой — и без того отросшая чёлка слиплась, мешаясь пуще прежнего, — тонкое платье облепило вторым слоем кожи, а босоножки увязли в грязи. Но он выглядел счастливым.              Гониль вздохнул, пряча лёгкую улыбку даже от самого себя, и достал зонтик, выходя следом.              Словно только их и ожидая, мелкий дождик хлынул ливнем. Земля размягчилась, затрудняя шаги, несчастные подсолнечники сникли под потоками воды, было темно, как поздним вечером.              Найти Чонсу было несложно — единственное белое пятно посреди моря тёмных оттенков, — он тихо хихикал, буквально задыхаясь от эйфории. Дождь душил, сдавливая грудь, но и одновременно, будто в полубреду от недостатка кислорода, по телу разливались шипучие искры возбуждения.              — Погляди-ка, большие какие! — ахнул он, заметив Гониля. — В руках не помещаются!       — Упёртость твоя в руках не помещается, — заворчал тот, подходя и держа над ними обоими зонтик, — можно же хоть немного подумать, прежде чем лететь в самую грязь.              Чонсу зачесал мокрые чернильные пряди назад, стирая воду с лица: неестественно румяное, брови приподняты, ресницы чёрные-пречёрные, глаза яркие, — его словно осветили изнутри.              — Но они такие красивые! — простодушно воскликнул он.              Гониль осмотрелся. Тысячи ярко-жёлтых высоких цветов, усаженные плотными рядами, конечно, представляли бы собой приятную картину в любой другой день, но не в самый же разгар ливня: жалко дрожавшие, стебли кренились к земле, лепестки осунулись. Подсолнухам не к чему было стремиться — сквозь низкие облака не пробивалось ни лучика солнца. Они были похожи на людей, потерявших смысл жизни. И тем не менее…              — Красивые, — улыбнулся Гониль.       — А я о чём!              Он ещё покрутился какое-то время, посмотрел то туда, то сюда, и принялся искать что-то в грязи, — Гониль только и успевал следить, чтобы зонт укрывал его буйную головушку.              — Что опять?       — Хочу найти какой-нибудь листик на память.       — Так, ну, — Гониль показательно махнул рукой на кучу листьев, жмущихся к стеблям, вокруг.              Чонсу посмотрел на него недоумевающе:       — Не глупи, не живые же срывать.              Спустя несколько минут Гониль пихнул ему под нос целый бутон подсолнечника.              — Пошли уже, сил на тебя смотреть больше нет.       — Откуда?..       — Да так, валялся тут, — пожал плечами Гониль. — Иди-иди давай.              Чонсу всю дорогу завороженно рассматривал крупный цветок, будто первую собственноручно выловленную из реки рыбу. Аккуратно положил его на панель приборов, пока переодевался в сухое; Гониль вытирал его волосы первой попавшейся под руку футболкой так, словно хотел взбить все мозги всмятку.              Уже после, крутя подсолнух в руках, он заметил, что торчащий хвостик стебля выглядит слишком ровно. Как если бы его срезали.              Он задумчиво прижал бутон к солнечному сплетению.       

      ♡      

             — Аджосси, что вы делаете?              Гониль, забирающийся в чужой дом через окно, замер. С порога кабинета на него смотрел мальчик-подросток. И вырвиглазно-зелёные тапочки-динозавры на его ногах. Чёрт.              Это и было шестое июля. Самый неудачный день из всех неудачных дней.              — Ой, кажется, домом ошибся, сорян, — начал перелазить обратно Гониль.       — Если вы вор, то можете красть что угодно, мне всё равно.       — Что? — резко остановился он, непонимающе обернувшись.       — Я могу показать где лежат ценности.       — …Нет, подожди, ты не можешь реагировать так на человека, вламывающегося к тебе! А что, если я убийца? Ты об этом подумал?       — М-м, а какая разница?              Гониль натянуто улыбнулся.              — Я всего лишь воспользуюсь вашим компьютером, спасибо за гостеприимство.       — Точно? Может, хотите также украсть вазу или картину?       — Нет, спасибо.              Чонсу разочарованно вздохнул, глядя на то, как на отцовский ПК загружается какая-то неизвестная программа.              — Что вы делаете?       — Подрабатываю.       — Преступником?       — Типа того.       — Вы ужасны в этом, бросайте.       — Почему это? — заинтересовался Гониль.       — Вы уже двадцать минут тут, но до сих пор ничего не украли, не разрушили, не ранили и не убили, — принялся загибать пальцы он. — А, и не изнасиловали.              Гониль странно на него посмотрел.              — Слушай, я, может быть, и нарушаю закон, но и не псих же полный. Напрашиваешься на взбучку, или что? Мазохист совсем?       — Мне любопытно, — медленно, будто только сейчас задумываясь о причине, сказал он. — «Что будет тогда?» «А что, если случится это?» Просто… хоть что-то?              Гониль отвёл взгляд.              Воцарилась тишина, пока в какой-то момент он не чертыхнулся от досады.              — Чонсу, вряд ли, конечно, но, может, ты знаешь, где генеральный директор Ким хранит свою документацию?       — Папа? — удивился тот. — Сейчас, пойдёмте.              Он повёл его через несколько этажей и коридоров, и в итоге:       — Это… что?       — Моя комната.              С люстры свисала толстая петля. Она была очень симпатичной: нежно-розовые, голубые и жёлтые нити переплетались друг с другом, и в них в том числе были вплетены блестящие бусины и звёздочки, — но спутать невозможно. Это петля.              Постель была аккуратно заправлена, стул придвинут к столу, а книги выстроены по линеечке, — от всего этого неестественного порядка ненормальность огромной верёвки для повешения в самом центре комнаты становилась ещё очевиднее.              — Нет, это что?       — А, её я связал. Миленько же получилось, да? Я из тех людей, которые не могут ничего сделать, пока не будут удовлетворены эстетикой инструментов, но в результате, теперь, когда я смотрю на неё, то думаю: «Ах, она слишком славная, чтобы позволить каким-то идиотам выбросить её, если произойдёт несчастный случай».              Чонсу порылся в одном из ящиков шкафа, вытащив оттуда маленькую флешку.              — Почему она вообще у тебя?       — Потому что мой отец идиот, — отмахнулся он. — Только у меня есть условие.       — Хэй, ты уверен, что в том положении, чтобы ставить условия?       — Мне достаточно нажать одну кнопку, чтобы сюда съехались все возможные органы разом, — Чонсу демонстративно достал телефон.       — Хорошо-хорошо, босс, что там у тебя?              Чонсу немного замешкался, нервно покрутив пальцами.              — Можете… похитить меня?       

      ♡      

             Пока они ехали по Мокпхо, Чонсу не раз открывал-закрывал большую квадратную книгу, меж страниц которой лежал подсохший цветок подсолнуха. Он немного нервничал.              — Пойдём?       — Да.              По глазам мгновенно полоснули горячие солнечные лучи, а стоило привыкнуть, как — слепяще синяя гладь моря. Воздух был жарким, но при этом свежим. Песчаный берег походил на мягкую перину, укрывающую бок океана.              Чонсу моргнул несколько раз. И ещё несколько на поверку.              — Что, не нравится?       — Не то чтобы не нравится, — пробормотал он растерянно, однако рукой уцепился за рукав Гониля.       — Можем подождать в другом месте, если хочешь, — взглянул на него тот.              Чонсу зажмурился, отрицательно помотав головой:       — Пойдём посмотрим.              Песок был красивым. Он золотился, как драгоценная пыль, и нежно принимал в свои объятия обувь, неохотно отпуская при каждом шаге.              — Как из этого строят замки? — Чонсу опустился коленями в это золото, набрав горсть в ладони: песок свободно стёк вниз.       — Добавляют воду.       — А потом?       — Ловкость рук.       — Люди такие удивительные. Додуматься создавать из чего-то настолько ненадёжного.              Он опустил пальцы в песок, разгребая ямку.              — Есть одна история. Про человека, застрявшего в песчаной яме. Он не мог выбраться самостоятельно, так как стены постоянно осыпались, сбрасывая его обратно. Так что он смог бы оказаться снаружи только, если бы кто-то спустил лестницу сверху.              Бриз омывал уши, и забирался под полы одежды, путал пряди волос.              — Он был готов на всё, чтобы оказаться на свободе, однако когда перед ним в действительности оказался путь наверх – всего пара шагов, ничтожное усилие, – он выбрал остаться в яме. Потому что за то время, что он был в песках… Они съели его, без остатка.       — Но кто-то другой всё ещё способен строить из них замки.              Чонсу слабо улыбнулся.              — Верно. Дело не в окружении, а в человеке.       — Ладно, давай слепим что-нибудь! — внезапно хлопнул его по бедру Гониль.       — Эй, чего меня-то бьёшь!              Гониль отрыл в багажнике парочку жестяных кружек, лопату и гордо всучил всё это Чонсу.              — Нет, но зачем нам лопата? — ворчал он.       — Вместо совочка.       — В твоей логике определённо есть какая-то ошибка.              Чонсу закатал штанины брюк и снял туфли с носками, аккуратно подошёл к кромке воды, будто та его по меньшей мере оставит без ног, и наполнил чашки.              — Хорошо, а что теперь?       — Никогда не играл в песочнице?       — Если бы играл, задавал бы такие вопросы?       — Просто намочи песок и делай всё, что хочешь, — махнул Гониль.              Чонсу тупо плеснул водой по земле:       — Так?       — …Ну, почти.              Руки быстро перепачкались, а из-под них выходила сплошная ерунда. Оказалось, что если наполнить сосуд влажным песком, то он и выпадет оттуда в форме этого сосуда, и Чонсу выстроил целый коробочный городок, прежде чем наконец успокоиться. Гониль помог ему накопать целую кучу песка, которую затем принялись обтёсывать, придавая форму.              — А хорошо выглядит, — ахнул Чонсу, подставляя к лицу ладонь козырьком.       — Если закрыть оба глаза.       — Умереть захотел?              В этот же момент одна из предполагаемых «башенок», не выдержав тяжести собственного веса, сбросилась наземь. Гониль несдержанно прыснул.              — Считай, что ты упал вместе с ней, — Чонсу с каменным лицом отряхивал руки.              Уже вернувшись к машине, Гониль промыл его ладони и ступни водой из бутылки, напоследок оттерев лицо рукавом рубашки:       — И когда успел, спрашивается?              Чонсу сидел на пассажирском сидении с раскрытой дверью, вытянув ноги на улицу, а Гониль перед ним — на корточках, осматривая, не остался ли ещё где-то песок. Если бы его спросили, то сам Чонсу бы ответил, что песок был повсюду. Всё тело зудело, покалывало и даже на зубах, казалось, скрипели песчинки.              Но его это не интересовало. Он был занят человеком перед ним.              У Гониля был сейчас такой внимательный взгляд — такой же, как при работе — скрупулёзный, хмурый. Чонсу не знал, каким хотел его запомнить, но этот был не самым худшим.              — Уже ведь скоро?       — Да.       — Тогда спасибо, — Чонсу попытался светло улыбнуться.              Он торопливо обулся, достал квадратную книгу, оставленную на заднем сидении, и спрыгнул на асфальт.              — Всё, пошли.       — Дурак, ты вещи свои оставил, — ткнул его в лоб Гониль, — куда без документов и денег собрался? В рабочий дом?              Ой.              Чонсу прижал к груди книгу, нервно ожидая, когда Гониль вытащит его рюкзак из багажника; пальцы застучали по обложке.              — Спасибо, — пробормотал он, забирая сумку, — тогда пошли?       — В другую сторону, — развернул его Гониль.              Издали можно было заметить широкую площадку морского порта. Чонсу удержал себя от того, чтобы по привычке не уцепиться за руку Гониля.              Закаты у водоёмов всегда особенно необыкновенны. Он смог убедиться в этом лишь сегодня. Огненно-рыжее солнце, наполовину ушедшее, окрашивало всё в персиковый и румяный, его отражение плыло, колеблясь с течением воды, светящейся пуще прошлого. Как в сказке: кисельное море, облака из ваты, жидкое, масляное солнце, рай над головой.              — Ничего не забыл?       — Ничего.       — Ты поедешь на том корабле, — Гониль показал на небольшое судно, — капитан – мой хороший знакомый, так что, если что, за тобой присмотрят.       — Спасибо.       — Да что ты всё заладил? — рассердился тот. — Рассыпался аж весь в благодарностях, весь месяц копил, бедняжка?              Чонсу натянуто улыбнулся.              — Когда-то же должен. Я бы жалел потом, если бы не сказал.       — Прекрати, у меня аж мороз по коже, когда ты такой милый.       — О, я милый? Правда?       — Иногда, — неубедительно небрежно сказал Гониль.       — Хорошо, — Чонсу и сам не заметил, как ему невольно удалось то, что он пытался изобразить последний час: искренняя тёплая улыбка.              Он порывисто притянул Гониля за шею, целомудренно целуя в губы, — в груди будто взорвалось несколько планет и тут же образовалось столько же новых, — и отошёл ближе к морю.              — Тогда я пошёл.              Ещё задолго до этого дня он знал, что будет задыхаться от слёз сегодняшней ночью, сжимать мягкое место чуть выше грудины в старой, забытой на целый месяц, привычке успокоиться, кусать себя или пытаться вспомнить какие витамины должен принимать, чтобы отключить всё это. Чтобы отключиться.              Знал, но… некоторые вещи предопределены заранее. Ничего с этим не поделаешь.              Сегодняшней ночью, чуть отойдя от приступа истерики, Чонсу по новой привычке открыл большую квадратную книгу, однако случайно уронил на пол. Вздохнул: всё хорошо, всё в порядке, он в порядке, прекрати дрожать, — и свесился с кровати, чтобы поднять.              Неожиданно… из неё выпала маленькая бумажка с одиннадцатью незнакомыми цифрами.