Лауданум

Лау переворачивается в пятый раз и крупно вздрагивает всем телом. — Ты в порядке? — спрашиваю я. Но я и сам знаю, что нет. Я служил в армии достаточно долго, чтобы узнать эти симптомы. У него синдром отмены. И, черт возьми, у меня тоже. Молодой господин приказал мне проникнуть в санаторий для бывших военнослужащих. Я притворяюсь эмоционально нестабильным пациентом, страдающим от тяжёлого случая солдатского сердца, а Лау — моим заботливым доктором. Уже три дня у меня во рту не было ни капли спиртного и даже ни единой сигареты. И моë тело молит хотя бы об одной. — Да, всë хорошо, — лжëт Лау и поворачивается ко мне лицом. Не уверен, то ли он заметил моë недоверчивое выражение, то ли просто передумал считать меня дураком. — …Нет. Нет, не всё хорошо. Не могу удобно лечь. Эти кровати ужасны. Он выглядит бледным, а на его лбу проступили капельки пота. Хотя свет погашен, ни один из нас не может уснуть. Мы ворочаемся в кроватях больше часа, и моя кожа зудит от прикосновения сотен лапок воображаемых насекомых, а в животе урчит. Не знаю, как мы, черт возьми, выполним наше задание, если в ближайшие сорок восемь часов ослабнем так, что не сможем подняться с постели. — Да уж, здешние кровати удобными не назовëшь, — соглашаюсь я, утирая лоб тыльной стороной руки. Господи, как же тут душно. Лау пристально смотрит на меня, и я задаюсь вопросом, знает ли он, что мне сейчас так же паршиво, как и ему. Затем он вздыхает и откидывает одеяло, чтобы встать. — Я в уборную, — объявляет Лау и набрасывает на себя свой халат. — Скоро вернусь. Не знаю, куда он собрался, но точно не в уборную. — Хорошо, — отвечаю я. Если Лау не будет дольше пяти минут, отправлюсь его искать. Как только Лау скрывается из виду, я перестаю сдерживать дрожь и даю ей прокатиться по мне. Пот щекочет мою шею, словно чьи-то ледяные пальцы, и я чувствую себя выжатым. Стискиваю зубы — всё тяжелее и тяжелее выносить то, что в них ничего нет. Вот бы сейчас зубочистку или хоть что-нибудь, заполнить ту пустоту, которую обычно занимает сигарета. Я тоскую по землистому запаху табака и тому успокоению, что дарит алкоголь. Сейчас всë бы отдал за выпивку, всë равно, за какую. Тëплую, холодную ли. Виски. Ром. Бренди. Чëрт, как же хочется пить. Я с трудом сглатываю, в горле совсем пересохло. Мой язык приклеился к пересохшему нëбу, тщетно пытаясь смочить его слюной, а вкусовые рецепторы напрочь утратили чувствительность. Когда я переворачиваю подушку, мои вспотевшие ладони липнут к ткани. Закрыв глаза, я мучаю себя фантазиями: прозрачные капли, бегущие по гладкому краю хрустального бокала, наполненного виски, приятное жжение табачного дыма, клубящегося в моих лëгких… Кажется, что время ползёт со скоростью улитки, и до меня вдруг доходит, что я понятия не имею, как долго отсутствует Лау. Может быть, всего несколько минут. А может, целый час. Мурашки бегут по моей спине. Кожа кажется слишком туго натянутой на мои кости — так и хочется выбраться из неё. Господи, как давно мне не было так дерьмово. В коридоре раздаются шаги, лëгкие и уверенные, почти неслышные. Лау ходит почти так же тихо, как Себастьян, и это само по себе нервирует. Он может быть серьëзным противником. Лау заходит в палату, его глаза сверкают весельем. — Нашëл тут кое-что для того, чтобы мы заснули. Скорее уж украл, а не нашёл. Он достаëт из кармана своего халата небольшую стеклянную бутылку. — Что это? — я свешиваю ноги с кровати, вопреки здравому смыслу надеясь, что это виски. Хоть бы это был гребаный виски. — Лауданум. Успокоительное? — Нам не стоит его пить. — О? Но мои врачебные полномочия утверждают обратное, — усмехается Лау. — И я назначаю тебе, как моему пациенту, принять его. — Нет. Лауданум нужен другим больным, — возражаю я. Не хватало ещё опьянеть рядом с Лау. Я не доверяю ему ни на грош. — А как сильно он нужен тебе, как думаешь? Какая мне будет от тебя польза, если ты даже с постели встать не сможешь? — спрашивает Лау и откупоривает бутылку, прежде чем сделать два больших глотка. — Я вижу, что тебе не лучше, чем мне. Тебе, господин повар, надо выспаться и поесть завтра с аппетитом. Ты нужен графу крепким и здоровым. И на мой взгляд, сейчас ты и есть тот самый нуждающийся пациент. Вообще-то он прав. Завтра я буду просто бесполезен, если не высплюсь и не поем. Однако здесь есть и люди с тяжёлыми увечьями, которым необходим лауданум, чтобы забыться. — Нет. — Сколько ты уже без дозы — три дня, верно? Я бы сказал, что часов через двенадцать тебя начнëт тошнить, а затем дело будет за другими, гораздо более худшими симптомами. Что, если врачи решат, что ты болен? Как думаешь, что они сделают с нами в таком случае, хмм? Проклятье. Учитывая то, как нас по прибытии сюда окатили водой из шланга, словно чумных крыс, не сомневаюсь, что Ада посадит нас в карантин и мы не сможем свободно передвигаться по санаторию. А наша миссия будет провалена. — Хорошо, — сдаюсь я. — Сколько нужно принять? — Полную чайную ложку, если ты непривычен к опиуму. — У нас нет чайной ложки. — Значит, маленький глоток, — Лау протягивает мне бутылку. Я нерешительно забираю у него бутылку и отпиваю. Алкоголь неожиданно щиплет моё нёбо, и я проглатываю больше, чем хотел. Вот дерьмо. Впрочем, не думаю, что мне хватит этого, чтобы заснуть. Да. Всë будет в порядке. Я возвращаю Лау бутылку. — Нам придётся растянуть эту бутылку на всё время, что мы здесь пробудем. Если мы позаимствуем ещё одну, нас наверняка заподозрят. — А я скажу им, что ты страдаешь от камней в почках. Не беспокойся, господин повар. Я моргаю, чувствуя, как успокаивается мой желудок, а приятное тепло медленно разливается по моим конечностям. Чëрт, быстро же подействовало. Хорошо, что я сижу на кровати. Меня немного ведëт, и я пытаюсь держаться ровно. — О боже. Думаю, ты проглотил чуть больше ложки, — усмехается Лау. Это правда, но мне очень хотелось пить, да и сам я обычно так легко не пьянею. Должно быть, лауданум так сильно действует. — Я в п’рядке. Просто нем… уф! — Лау кончиком пальца касается моей груди, легонько толкнув меня, и неожиданно для себя я опрокидываюсь на кровать, упав на спину. Теперь моя голова гудит, а зрение затуманивается настолько, что всё вокруг кажется слегка просвечивающим насквозь. Смешок застревает у меня в горле. — Ладно. Я немного пьян. Черт, как же мне хорошо. Неудивительно, что люди подсаживаются на вещи такого рода. Алкоголь не идёт ни в какое сравнение с лауданумом. Я чувствую, что утопаю в матрасе, словно он сделан из облаков, и вцепляюсь пальцами в простыни. — Ну как, полегчало? — Просто потрясающе, — шепчу я. Лау сбрасывает с себя халат, стягивает через голову пижамную рубашку и кидает её на пол. Затем он забирается на кровать и седлает мою талию. — Что это вы там делаете, доктор? — бормочу я. — Знаю один способ хорошенько утомиться, чтобы мы заснули как убитые, — намекает он, глядя на меня сверху вниз, и, черт, возможно, в этом виноват лауданум, но Лау — довольно симпатичный парень. Глаза у него красивые, черты лица тонкие. Стройное, мускулистое, но изящное тело. — Если чувствуешь себя достаточно хорошо… Он наклоняется, коснувшись моих губ поцелуем, и каждый мой нерв искрится. Я стону ему в рот. Ох, это… Это потрясающе. Моя рука поднимается к его затылку, зарывается в его взъерошенные волосы, и я углубляю поцелуй. Мой язык скользит по его языку, и на вкус Лау как пурпурный опиумный дым. Лау трётся о меня, и его вставший член упирается в моë бедро. — Тоже предпочитаешь мужчин? — Кого хочу, того и трахаю, — бормочу я. Никогда не вешал ярлыки на свои вкусы. Ла смеëтся: — Мне нравится твой ответ. Я чувствую, как всë моё тело тает, когда его рот впивается в мой, заманивая меня в медленный, чувственный поцелуй, прежде чем он нежно облизывает мою нижнюю губу. Его язык, так вызывающе скользнувший в мой рот, просто сводит с ума, и я могу думать только о сексе. Лау приспускает свои брюки ровно настолько, чтобы я мог видеть тёмно-красную головку его члена, выглядывающую из-за пояса, заставив меня жарко вспыхнуть от возбуждения. Но тут тепло лауданума бархатно окутывает меня и тянет куда-то вниз, всë ниже и ниже. Мои глаза закрываются, и я дремлю… но затем резко просыпаюсь. Следующее, что я вижу, это как Лау, уже без брюк, снова забирается на меня, чтобы стянуть мои брюки с бёдер. Я не сопротивляюсь. Я слишком пьян, чтобы изображать из себя скромника. — Не засыпай, господин повар. Веселье только начинается. Но я вот-вот усну. Я смутно слышу хлопóк вынутой пробки и непристойный скользящий звук. Мои глаза так и слипаются, хотя я изо всех сил пытаюсь не заснуть. Влажная, жаркая, невероятно узкая теснота окутывает меня, вырвав из моего горла прерывистый вздох. Я распахиваю глаза, глядя, как Лау опускается на мой член, медленно вбирая его до самого основания. — Охренеть… охренеть просто, — выдыхаю я. Ох, дьявол, как же это хорошо. — Ммм… ты больше, чем я ожидал, — мурлычет Лау, опустив руки на мою грудь. Хотя мне и приходит в голову, что заниматься этим здесь, куда в любой момент может зайти какая-нибудь медсестра, невероятно опасно, но когда Лау приподнимается и опускается, такой влажный, горячий и скользкий, любые опасения, что нас выкинут из окна за содомию, забываются. Я тихо стону, стиснув его бёдра и направляя его движения, пока он катается на мне с бесстыдным изяществом. — Сразу бы сказал, что хочешь трахаться, — замечаю я. — Обошлись бы без лаудан’ма. Лау по-кошачьи усмехается. — Откуда мне было знать, что ты будешь столь любезен? Стоило немножко успокоить тебя ради моей собственной безопасности на тот случай, если ты не питаешь симпатии к мужчинам. Думаю, он прав. Кровать скрипит под нами, и не будь я сейчас на седьмом небе, пожалуй, бы испугался, что она может не выдержать нас двоих. — Сильнее, — тихо стонет Лау, и я толкаюсь в него изо всех сил. Он выгибает спину, и мои пальцы обхватывают его член, уже скользкий от смазки. Я дрочу ему в такт своим движениям, и Лау подаëтся бёдрами навстречу моей руке, пытаясь кончить. Плавное движение мышц его живота, когда Лау принимает меня, дразнит и гипнотизирует. Мой взгляд скользит по его телу, пока не встречается с его тëмными полуприкрытыми глазами. Мы тяжело дышим, кусая губы, изо всех сил пытаясь быть как можно тише. Но сдержать каждый вздох и стон, невозможно, потому что, боже, как же давно меня никто не трогал. Мир тает в дымке, пока я трахаю его, и наконец его бëдра вздрагивают, вены на шее напрягаются. Он вот-вот кончит. — Кончай. Кончай давай, — рычу я и натягиваю его на себя сильнее. Тело Лау в последний раз мучительно вздрагивает, и он издаëт слабый стон. Я чувствую, как его вход сжимается и стискивает мой член, и на мою грудь горячо брызгает его сперма. То, как соблазнительно пульсирует его вход, когда он кончает, столь чертовски хорошо, что я толкаюсь в него так, точно от этого зависит моя жизнь. — Блять, Лау, да… — шиплю я, сжав его бёдра до синяков, и кончаю во влажное тепло его тела, стиснув зубы. — Блять! Задыхаясь, Лау нависает надо мной, приподнимаясь и опускаясь с каждым моим вдохом, пока я опустошаюсь. Переведя дыхание, он отстраняется от меня, слегка поморщившись. Я не шевелюсь. Моë сердце всё ещё бешено колотится, а ноги словно лишились всех костей. Я смотрю, как Лау, слегка пошатываясь, подходит к своей сумке и, порывшись в ней, вытаскивает маленькую жестяную баночку, а затем возвращается ко мне в постель. Он открывает её, и до меня доносится землистый запах табака. Я усмехаюсь: — Сукин ты сын, всë это время у тебя был табак? Он снова ухмыляется, словно чеширский кот. — Разве ты бы со мной поделился, будь у тебя при себе табак? Зависимость любого делает жадным, даже меня. — Нет, думаю, нет. Лау берёт щепотку табака и кладëт её между десной и губой. — Было не так уж плохо, господин повар, — говорит он, затем протягивает мне жестянку, предлагая табак. Я предпочитаю сигареты, но дареному коню в зубы не смотрят. — Спасибо. Ты тоже. Черт, кажется, мне нравится Лау. Я всё ещё не доверяю ему, но… …но да. Он мне нравится.