Осквернённые

Всплеск — и утка исчезла. Отчаянно взмахнула раненым крылом, оставляя разводы крови, в грязной воде казавшиеся бурыми, издала задушенный, булькающий звук и исчезла. Прижав ружьё — размером едва ли не с него, с ещё горячим, дымящимся дулом — к груди, маленький Огата смотрел на круги, разошедшиеся от того места, куда бултыхнулась подстреленная на лету утка. Дуновение ветра подняло рябь, и озеро стёрло последние следы её существования. Теперь лишь Огата знал, что утка всё ещё где-то там, что её тело не растворилось в воде без остатка, а легло на дно, и вокруг неё взметнулся ил, похожий на грязный птичий пух. Ему нужна была эта утка. Это он убил её. И не желал делиться с озером своим трофеем. Закинув ружьё за спину и вцепившись в ремень, оттягивающий плечо, Огата осторожно зашёл в заросли прибрежной травы — высокой, по пояс, и острой, зазеваешься — и вот уже все руки в царапинах. Остановился, когда пальцы ног, торчащие из потрёпанных варадзи, коснулись холодной кромки воды — он тут же поджал их, инстинктивно брезгуя сыростью. Проследил взглядом путь от промокших сандалий до… он потерял место, в котором озеро похоронило утку. На гладкой поверхности глазу было не за что зацепиться. Наклонившись вперёд, Огата прищурился, высматривая кровавое помутнение, которое утка должна была оставить за собой. Ружьё перевалилось со спины на плечо, накренилось и потянулось вниз. Варадзи заскользили по размоченной грязи… Единственное, что Огата успел — это отбросить спавшее ружьё подальше на сушу. А сам рухнул боком в воду, с ужасом обнаруживая, что никакого мелководья нет. Берег обрывался вниз коварно и резко, и он ушёл в мутную воду с головой. Он не кричал, как утка. Он бил руками, взметая воду, и ил, и глинистую почву берега, и склизкие водоросли, и панические мысли об утке, от которой не осталось ничего, когда вода увлекла её на дно. Цепляясь за стебли, он резал ладони в кровь, пытаясь выбраться обратно на берег, но травы рвались, а одежды тяжелели и тянули вниз. Попытавшись вдохнуть, он закашлялся, ощутил, что задыхается, а перед глазами темнело, и берег с озером уже плыли и растворялись в чёрных пятнах. В мутной, холодной, беспощадной воде… Челюсть прострелило болью от висков до подбородка. Только тогда Огата осознал, что проснулся — и что всё ещё может дышать. Руки и ноги были ватные после сонного оцепенения — и слабые после того, как он едва оклемался после разбившей его лихорадки. Он не знал, каким чудом выжил в бурном потоке, теряя сознание от боли и холода чуть ли не каждую минуту, но в итоге его вынесло на берег, а там уже подобрал Седьмой дивизион. Если бы этот Бессмертный сломал ему обе руки — это и то было бы не так скверно, как пережить падение в реку.

***

Над горячими источниками поднимался пар. Откинувшись спиной на камни, Сугимото с наслаждением выдохнул. Поправил фуражку на взмокших волосах, бросил вялый взгляд на товарищей, хмыкнул — им всем не хватало хотя бы денька без изнурительных марш-бросков через лес, перестрелок и стычек с медведями. Нет, женщины всё-таки ошибаются, считая, что мужчины думают лишь об одном — иногда, чтобы сделать их счастливыми, достаточно всего лишь горячей ванны. Танигаки с Кироранке выглядели более чем довольными, отдыхая с противоположного края источника, Шираиши и вовсе нырнул в воду едва ли не с головой, вместе с Чикапаси выпуская фонтанчики изо рта. Огата… сидел на камнях, поджав под себя одну ногу. Сугимото приподнял бровь. И не холодно ему там торчать нагишом? Впрочем, этот снайпер всегда был себе на уме. В лесу держался поодаль от основной группы и всё время высматривал что-то на горизонте в бинокль. Каждый раз, когда Сугимото брал винтовку, смотрел так презрительно, что ему хотелось разбить нос — но чаще всего молчал, потому что знал, насколько тяжела рука Бессмертного. Между ним и всеми остальными пролегала полоса отчуждения, вызванная не тем даже, что он хоть раз пытался подстрелить почти каждого из группы Сугимото, но тем, как он говорил, как подавал себя и как никого не подпускал к себе близко, сам не стремясь ни с кем сближаться. Пожалуй, из всех них Сугимото подбирался к Огате ближе прочих. Дюйм между острием штыка и горлом — это близко. Выплюнутое в пылу сражения «Я спас тебя не потому, что ты мне нравишься», ставшее взаимным — это близко. Почти касающиеся колени во время ужина у айнов — это близко. Остатки похлёбки из морской выдры, ещё не выветрившиеся из головы в то время, как они оказались предоставлены сами себе — это близко… Технически, Сугимото видел Огату голым не впервые. Однако раньше ему не удавалось толком разглядеть его, потому что всё случалось второпях, в потёмках, частично в одежде или же в полуосознанном эротическом бреду. И он бы не сказал, что Огата красив — у Сугимото вкуса на мужиков вообще не было, чтобы разделять их на «красивых» и «некрасивых», — но на него было приятно смотреть, лениво скользя взглядом по обнажённому телу. Чертовски хорошие гены достались ублюдку, этого не отнять. Дойдя до лица Огаты, Сугимото столкнулся взглядом с парой чёрных глаз и заметил кривую усмешку, спустя мгновение погасшую в уголках его губ. Сукин сын всё видел. Он видел, как Сугимото на него пялится, и не преминет уколоть этим в самый неподходящий момент. Вытянутая нога Огаты была слишком лёгкой мишенью. Тот осознал это, только когда пальцы Сугимото сомкнулись вокруг его лодыжки. Одним махом Сугимото стащил его с камней, опрокидывая в воду. Поднялась туча брызг; от неожиданности вскрикнул почему-то Шираиши, хотя его никто не трогал и топить не собирался. Сам Огата не успел ни закричать, ни хоть как-то притормозить, прежде чем плюхнуться в источник — спасибо, что не ударился головой о камни по пути. Забарахтался, наводя ещё больше шуму; в панике вцепился в ближайшее, что к нему было — в Сугимото. Судорожно хватаясь и заглатывая воздух пополам с взбаламученной пеной, потянулся так отчаянно, словно его кто-то за ноги хватал и тащил на дно. Его широко распахнутые глаза со сжавшимися от ужаса зрачками напугали даже Сугимото, и он на автомате подхватил его за подмышки, помогая твёрдо встать на ноги. Тяжело дыша и опираясь на него, Огата замер; его идеально уложенные волосы разметались, а грудь тяжело вздымалась, пока он смотрел мимо Сугимото — вниз, на воду. Подняв голову, Сугимото убедился, что его необдуманная выходка никого не оставила равнодушным. Кироранке приподнял бровь, не понимая, из-за чего такой переполох; Танигаки приподнялся и смотрел обеспокоенно; Чикапаси во все глаза таращился на них, и было видно, что ещё секунды три — и из него посыпятся вопросы; Шираиши уже отошёл от испуга и теперь выглядел озадаченно. Сугимото заставил себя хмыкнуть, как будто всё в порядке. — Подумал, что это будет забавно, — дёрнул он плечом, кладя ладонь на спину Огате и проводя почти неосознанно, успокаивая его — не то, чтобы его сильно беспокоило душевное равновесие снайпера, но вот волновать всех остальных точно не хотелось. — Так себе вышла шутка. Виноват. — Ну и шуточки у тебя, Суги-чан, — у Шираиши вырвалась нервная усмешка. — Со мной так, главное, не шути, ладно? — Замётано. Огата тем временем пришёл в себя. Его взгляд наконец сфокусировался, и он отпрянул от Сугимото, отряхиваясь и приглаживая волосы. Никак не прокомментировав, присел рядом, погружаясь по грудь. Сугимото фыркнул, возвращаясь на место: воды-то всего до середины бедра, если встать. А этот запаниковал так, словно правда боялся утонуть. Однако он быстро отогнал от себя лёгкое чувство вины, тронувшее сердце. Во-первых, Огата сам напросился. Нечего быть таким… Огатой. Во-вторых, ему ли жаловаться после того, как он на глазах у всех пообжимался с Сугимото — и совершенно не вызвал никаких подозрений.

***

Резкий порыв ветра сорвал с головы подбитую мехом шапку. Глаза Асирпы расширились, вложенная в тетиву стрела задрожала, но не опустилась. Огата глядел на неё равнодушно. От её решения уже ничего не зависело. Сугимото был где-то поблизости — Огата мог считать себя мертвецом. Он умрёт, стоя на хлипкой льдине над огромным, бездонным океаном; его испустившее дух тело Бессмертный отбросит в сторону большой трещины, и оно, проскользив до края, исчезнет в смолянисто-чёрной, впитавшей ночной мрак солёной воде. Вода похоронит его, не оставив ничего — от ничего. Но покуда утопленник ещё стоял на шатком льду, он мог утащить за собой на дно ещё хотя бы одну незапятнанную душу.