Осквернённые

По ощущениям Сугимото, доктор возился уже целую вечность. Минуты, проведенные у больницы, отсчитывались шагами: раз, два, три, десять, двадцать — до края здания, и затем двадцать, десять, три, два, раз — обратно к дверям. По пути — попытка заглянуть в окно операционной, но оно было занавешено изнутри, чтобы не выставлять на всеобщее обозрение чьи-нибудь вскрытые внутренности. Врачебное милосердие казалось теперь Сугимото какой-то издёвкой. Его выпроводили, когда он заикнулся о том, что хотел бы присутствовать при операции. Чего он там не видел, право слово. Наконец, в когда Сугимото в очередной раз проходил мимо окна, ему показалось, что тени внутри больше не нависали над столом, кропотливо вытаскивая обе ноги пациента из могилы. Терпение его было израсходовано полностью уже минут десять как, поэтому он без лишних церемоний, ограничившись лишь формальными стуком в дверь, зашёл внутрь. В нос тут же ударили запахи спирта, горькой медицинской дряни и крови. Чёрт, ещё больше пролитой крови. Медсестра вздрогнула, когда Сугимото распахнул дверь операционной, но доктор махнул ей рукой, успокаивая. Сам же, подойдя к японцу, бросил на него хмурый взгляд, указал на человека, лежавшего на кушетке, и, взяв медсестру под руку, вышел с ней из комнаты. Проводив их взглядом и пожав плечами, Сугимото тотчас оказался возле Огаты. Вгляделся в его лицо — за какие-то сутки так осунувшееся и побледневшее. Замотанное свежими бинтами. Смотреть на то, что скрывалось под ними, Сугимото не хотелось: пустая, окровавленная глазница Огаты впечаталась в его память так же прочно, как и полные ужаса глаза Асирпы. Здоровый глаз, щурясь, приоткрылся. — Я сказал доктору, что лучше бы им переждать в подвале, — тихо произнёс Огата, сфокусировав взгляд на Сугимото. — О, так ты тоже можешь говорить по-русски? — тот фыркнул, подавляя невольный вздох облегчения. Этот сукин сын в сознании. Сугимото не зря тащил его сюда с морских льдин. Он думал, что первым делом как следует наорёт на него — за все прекрасные решения, которые этот самый умный в мире идиот принял по дороге на Карафуто и особенно за последние два дня. Но он не мог, физически был не способен сейчас повысить голос на Огату, когда тот лежал перед ним такой уязвимый. Искалеченный худшим из возможных для него способов. Однако это не отменяло того, что Сугимото злился на этого идиота. — Ты до смерти напугал Асирпу, — пробурчал он. — Весь план… Я согласился с ним только потому, что ты поклялся, что с её головы и волоса не упадет. — Разве упал? Сугимото цыкнул. У сукиного сына ещё были силы для подобных насмешек. И пускай формально он был прав… это не отменяло того, что Асирпа едва не совершила из-за него. — Она говорила, что ещё немного и ты бы выстрелил в неё. — Люди обычно очень охотно делятся секретами под дулом винтовки. — А если бы она сама выстрелила раньше? Тебя бы это устроило? Сделать её убийцей, сдохнуть самому и ни черта не узнать о ключе к карте?! — Как будто какой-то из этих трёх пунктов касается конкретно тебя… — Да все, вообще-то! — выпалил Сугимото. Выдохнув, добавил: — Или ладно, чёрт с ней, с картой. Но покушаться на то, что мне дорого, — он накрыл ладонь Огаты своей и сжал, — я никому не позволю. На пару секунд повисло молчание. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты страшен в проявлениях своей любви, Сугимото? — тон Огаты оставался таким же тихим и ровным. Но его пальцы сомкнулись вокруг руки Сугимото в ответ. Тот закатил глаза. — Нет, ещё чего. Кто, кроме тебя, мог бы сказать такую чушь? Пальцы разжались, и Огата сел на кушетке. Прикоснулся к повязке, обмотанной вокруг головы, в том месте, где ещё недавно торчала стрела. Осведомился: — С тобой люди Цуруми, так? — Фамилии Който и Цукишима тебе о чём-нибудь говорят? Огата поморщился. Ясно: говорят, и очень многое. — Нам стоит снова разделиться. Я вернусь на Хоккайдо один, — заявил он. Сугимото уже открыл было рот, чтобы напомнить, чем закончился его предыдущий блестящий план, но Огата не дал ему и слова вставить, напоминая: — Мне не ногу отпилили. И уж одному мне будет куда проще. Последняя его фраза заставила Сугимото раздражённо вздохнуть, но он знал, что тут спорить бесполезно. Некоторые вещи остаются неизменными. Снег холодный. Волк ест мясо, а не траву и листья. Огате проще одному. И, тем не менее, он всё равно не идёт простейшим из путей, раз за разом считаясь с Сугимото и делая его частью своих планов. И Сугимото умеет это ценить, даже если порой никаких иных видимых проявлений симпатии будто и вовсе нет. У каждого, в конце концов, свои способы проявлять любовь. — Они караулят прямо тут, у больницы, — только и сказал он. — И я не собираюсь их убивать. — Какая жалость. Это бы решило разом так много проблем, — хмыкнул Огата. — В таком случае, дай мне немного форы. Скажи, что я уже сбежал. Они отвлекутся на поиски округи, и я смогу выбраться отсюда. — Потом тебя все равно заметят. — А потом, когда меня заметят, — слабая улыбка скользнула по его губам, — стреляй мне вслед так, будто я бессмертный, — он снова потрогал повязку. Ещё раз хмыкнул: — С поцелуем ты, кажется, отдал мне частицу своей неуязвимости. — И это ты называешь поцелуем, извращенец? Больше не сдерживаясь, Сугимото притянул его голову к себе. Пусть думает что хочет, но в его картине мира отчаянные попытки высосать яд из раны за поцелуй не засчитываются. — Вот теперь точно отдал, — выдохнул, прислоняясь лбом к чужому лбу. — Выздоравливай и возвращайся. И тогда… — он вдруг запнулся, зажмурившись и не замечая, как стискивает чужое тело в объятиях. — И тогда ты убьёшь меня? — иногда Огата словно бы читал его мысли. И иногда Сугимото это почти не бесило. — Придушу вот этими руками, — пообещал он, на секунду усиливая хватку, а затем отпуская. Поправил фуражку, кивнул на прощание. Правдоподобно разыграть перед остальными лютую ненависть к Огате будет не так уж и сложно.