Фиал

      В голове мальчика розовое марево — розовое, как его слипшиеся от милосердия мозги. Розовое, как стеклянные леденцы, что лижут розовыми языками женщины, сминая липкие от сахара губы. Розовое, как его волосы, впитавшиеся едкой краской в череп.       Розовое, розовое, розовое — Сукуна придумывает тысячу и одно сравнение, чтобы отвлечься от хаоса в голове. Тело, мысли, до скрежета зубов благородная рефлексия — все в Итадори Юджи клейко и приторно, как слюна наложницы на соленой коже.       Сукуна восседает на троне в своем мрачном царстве, высматривает причудливые образы на алой глади под ногами. Из его ушей скоро пойдет пар — ему не отключиться от фонящего вещания — двуликий внимает к каждой мелочи, чтобы ничего не упустить.       Тупое щебатанье Нобары плавно перетекает в тупое щебатанье Годжо, прерывается сучьим взглядом Мегуми и недовольным Маки. Сукуна помнит даже незначительные детали — имена, фамилии, цвет волос, тон голоса, любимые вкусы моти. Он наблюдает за миром глазами Юджи — опостылевший глянцевый плакат Дженнифер Лоуренс над кроватью, куски тонкого мяса в мутном бульоне рамёна, звуки трения кожи глубокими ночами, когда Итадори сует руку в трусы и закатывает глаза от похоти.       Сукуна тоже закатывает глаза: ему хочется развлечения, хаоса и расчлененки — по отдельности или одним махом. Тело Юджи жмет ему в плечах, в талии, в бедрах, планы и амбиции выпирают вздувшимися венами и вспенивают кровь.       Мириться с этим невыносимо. Тяжкие мысли довлеют над головой — того и гляди сорвутся и размозжат ему череп на осколки. Ему хочется снять Итадори, как пропахший многодневным потом костюм, оставить мальчишку в ногах и перешагнуть складки ветхого тряпья, не жалея.       Нетерпение вызывает мандраж, и Сукуна приглядывается внимательнее — знакомится с каждым, кто мелькает перед глазами. Переезд — дело сложное, почти невыполнимое, но он позволяет себе выводить аккуратные иероглифы в мыслях — пункт за пунктом, раздумье за раздумьем, план за планом.       Вокруг Итадори много пустышек, но Двуликому нужна самая пустая. Самая слабая, самая жалкая, самая безвольная — затолкать душонку в угол, сломить, подчинить, оставить белёсый плевок на земле. Сукуна заносит это в столбец «развлечение» и лукаво ухмыляется.       С недавних пор безликая пустышка приобрела свой запах, свой вкус, свой цвет волос и глаз, свою дурацкую привычку прикусывать губы: Фло вьется вокруг шаманов хвостом, и ее влажные добрые глаза, точно брошенная псине берцовая кость — вгрызаться бы и вгрызаться.       Флоренс Боунс.       ФЛО.       Фло, фло, фло.       Студенты горланят ее имя без уважения, как стая голодных чаек.       Фло, фло, фло.       Будто кличка для домашней скотины. Сукуна катит его по языку, морщится и сплевывает под ноги. Во рту оседает сладость, от которой чешутся зубы, глотка, желудок — все тело. Она ядом проникает по венам, въедается в нутро — из ниоткуда возникшая учительница, гладящая студентов по голове и причитающая над ними, будто старуха.       Фло его бесит. Фло повсюду, куда ни взглянь.       Она мягкая и податливая, послушно стекающая розовой лужей к ногам того, кто ласково одарит вниманием. Улыбка у нее располагающая, сердце доброе, намерения светлее снега — такие женщины стонут и сочатся на пол, когда наступаешь на их горло пяткой. Сукуна чует тонкий запах безумия за фасадом добродетели. Все, что он хочет, так это содрать с нее эту маску вместе с кожей.       Фло, фло, фло — эхо смешивается с хмыканьем.       Белые волосы, белые ресницы и белые брови. Мутные рыбьи глаза — внеземные стекляшки на бледном полотне лица, где из яркого только алые губы и алый нос. Сукуну тянет провести по миленькой мордашке Фло пальцами и хаотично размазать пару слоев красного по щекам — любимый цвет должен привычно лежать всполохами.       Фло, фло, фло. Она смотрит не на Итадори — в душу Сукуне. Высматривает там что-то, вынюхивает с дерзким видом, словно имеет на это право. В ее глазах вихрится сумасшествие — чистое, нетронутое, первородное. И от этого Сукуну ведёт, а глаза овевает поволока.       Сукуна с удивлением подмечает свой интерес, правда, исключительно корыстный. Фло сошла бы за идеальный сосуд — ни мнения, ни воли, ни желаний — крохотная точка посреди листа, хрустнувший хребет под его весом. У такой полые птичьи кости — надавить, и переломятся надвое, сжать в кулаке, и рассыпяться в труху. Проклятой энергии совсем мало, зато душа крепкая — потеснится с его собственной, грязной.       В его голове не возникает ни одного противоречия — Фло прекрасный костюм, который Сукуна с удовольствием бы примерил и покрутился у зеркала. Минуту или пару веков — поспешность — не в его правилах.       Фло, фло, фло — хохот отскакивает от стен. Его слышит только Итадори и вздрагивает, как от могильного холода. Вздрагивает он и на очередной миссии, когда в порыве безграничного милосердия передает Сукуне ведущую роль. Всего на минуту, но этого хватает, чтобы Двуликий скормил Фло пару своих пальцев.

***

      Фло очухивается в своей квартире. С трудом разлепляет веки и рассматривает комнату, узнавая интерьер — теснота давит, а от запаха благовоний тянет блевать.       Ей не нравится аромат, но Фло жжет их с постоянством, чтобы перебить запах прелости и черной плесени. Крошечная комнатушка в плохом районе — это все, что она может себе позволить. Пятнадцать метров набитых скудной коллекцией розовой одежды, дешевой косметикой и пластиковой мебелью.       Голова раскалывается, словно внутри тлеют раскаленные угли. В мыслях серые помехи — она пытается напрячься и вспомнить события минувших часов, но выходит паршиво. Последние воспоминания — миссия со студентами, серьезный враг на горизонте и всполохи проклятой энергии.       А затем темнота, гуще, чем в ее квартире с запахнутыми шторами.       Пытаясь нащупать телефон, Фло водит ладонью по скатавшейся ткани на ее стареньком диване.       Прекрасно. Ни телефона, ни воспоминаний, ни-че-го.       Фло пугается. Пугается так, что по спине табуном бегут мурашки, а грудь обдает ледяным дождем. В глотке застревает ком воздуха, она прокашливается и жмет пальцами на виски — ну же, Фло, вспомни хоть что-то.       С трудом встав, она хватается за лоб и громко стонет — внутри черепа боль вырисовывает закорючки ржавым гвоздем.       Хочется скулить. А еще хочется рухнуть прямо на пол и отдышаться — ей плохо, гадко, а на языке разливается железистый привкус, словно она нализалась перил у качелей.       — Что за черт? — ее шепот жалкий. Вся она — жалкая — упирается в подлокотник дивана, чтобы не упасть и не разбить себе колени. Ей что, шестьдесят? Всего лишь двадцать восемь — не тот возраст, чтобы корежиться и выгибаться дугой.       Фло не позволяет себе упасть. Ей не нужны синяки. Синяки на коленках привлекают внимание коллег — ей постоянно кажется, что они смеются над ней, будто точно знают, в какой именно кабинке туалета она эти синяки получила.       Телефон она так и не находит, на секунду включает свет и тут же выключает — глаза пронзают иголки, а к горлу подкатывает тошнота. Фло распахивает шторы и просачивается на балкон, глубоко вдыхая ночной воздух и вжимая лоб в холодное стальное ограждение.       Перед глазами раскидываются клоками спальные районы, такие же неоновые и яркие, как весь этот сраный город. Токио кислотный и современный, и Фло от этого воротит, но она стойко терпит изо дня в день, убеждая себя в его перспективности. Ведь ей досталась хорошая работа — рядом с Сатору Годжо, магической верхушкой и крошечным шансом выбраться за черту бедности.       Да, она работает с Сатору Годжо. Периодически видит его в кампусе, здоровается, по-девчачьи кокетливо вздергивает ладошку, едва увидит. В ней полно щенячьего восторга, а взгляд горит точно звезды — правда, Сатору Годжо колет высокомерием в ответ и закатывает глаза.       С Утахиме Иори — еще одной не выдающейся учительницей — Годжо обходится издевательски, а с Фло не говорит вовсе. Ни словечка ей не скажет, ни спросит о делах, ни пожалуется на погоду. Фло не сдается, настойчиво подкарауливает, едва представится возможность. А еще берет под крыло его ученика — Итадори Юджи, — и обходит мальчишку, будто собственного.       Годжо сменяет отвращение на благосклонность — позволяет стоять рядом и обращаться к нему напрямую в случае проблем. У Итадори Юджи проблем не оберешься. Проблема на проблеме, проблема на проблеме.       Фло написывает Годжо по любому пустяку и получает скупые ответы и ухмыляющиеся смайлики. Смайлики нравятся ей особенно — не просто скобочки, не просто ангельски сложенные руки или холодные точки — он награждает ее усмешками, и это снисхождение почти возбуждает.       Снисхождение имеет свойство заменяться на что-то поприятнее — на жалость или минет, что в принципе одно и то же. Фло хорошо разбирается в значениях эмодзи, а еще в том, насколько широко открывать рот и как сильно напрягать горло.       У Фло вообще много способностей: слабые выплески проклятой энергии, небольшой запас физических сил, а еще угадывать поведение мужчин, которые крутятся рядом.                     Она умеет притворяться, фальшиво растягивать губы и получать удовольствие там, где у других перекашивается лицо. Подернутые корыстью глаза, обратившиеся благородством, и миленькая мордашка, полная притворных чувств — студенты видят в ней заботливого назидателя и едва ли могут представить, что Фло обожает звук расстегивающейся ширинки и вкус соленой кожи на языке.       У нее на балконе лежит пачка сигарет — на всякий случай. Случай наступает каждый вечер — нервы, плохое самочувствие, неудачное свидание. Фло смотрит на открытую пачку и прикусывает губу. Мечется всего миг, а потом подлетает к подоконнику, щелкает зажигалкой и закуривает, не чувствуя никакого стыда. Дым заполняет рот, впитывается в десны и язык, а пальцы все продолжают подрагивать. В мыслях снует нехорошее предчувствие — нужно ехать обратно в техникум. И едва она думает об этом, как в ушах звенит холодный голос:       — Куда-то собралась?       Она застывает, приоткрывая губы. Сигарета падает на кафельную плитку и пепел разлетается по полу серой крошкой. Будто маленькие букашки расползаются по сторонам, шевелят маленькими лапками и залезают на ее ступни.       Фло трясет головой, оглядывается — кто-то в ее квартире или, может, на соседнем балконе? Она надеется, что преступник забрался в жилище, чтобы приставать ей нож к горлу. Все лучше, чем голос — знакомый голос — взаправду звенящий в ее голове.       — Кто здесь? — за тупым вопросом следует тишина, от которой в крови бурлит злость.       — Кажется, пора завязывать с… — она замолкает, вспоминая, что абсолютно трезва. У нее кружится голова, а изнутри обволакивает что-то скользкое и холодное.       Ей хочется лечь. Уткнуться в подушку носом и выдохнуть на секунду, чтобы сердце перестало бешено биться. Фло мерещится — она заболела, подхватила горячку, звуковые галлюцинации, шизофазию и бред. Она вваливается обратно в комнату и спотыкается о порожек балконной двери, чиркая плечом угол книжного стеллажа. Кожу пронзает боль, она шикает и погружается в мягкую диванную подушку, точно в горячую воду.       В ушах стучит кровь — Фло ощущает размеренную пульсацию, но ничего не слышит. Город за окном затихает: не гудят машины, не кричат пьяницы в рюмочной на другой стороне улицы, ветер не колышет занавеску.       БУМ-БУМ-БУМ.              Пульсация становится громче, заполняет все ее тело, заставляя дрожать и дергаться. Ей хочется содрать с себя кожу, впиться ногтями в плечи, оставляя на бледном полотне следы. Фло переворачивается на спину, размеренно вздыхает и смотрит влажными стеклянными глазами в потолок. А затем рука, ее собственная ладонь, сжимается на горле и давит выпирающую вену, будто кислую ягоду.       — Сильная, — заключает кто-то посторонний, и Фло слышит в этом голосе набухающий интерес.       Ее быстро отпускает — всего секунда и она отдирает руку, вскрикнув. Ее визг звенит в пустой темной комнате. Очухиваясь, Фло накрывает рот ладонью и закрывает глаза.       Она знает хозяина голоса, она знает голос, знает тон, знает имя. Знает титул. Знает, что если Сатору Годжо обнаружит это, он ее убьет. Не будет цацкаться, как с Итадори. Не жалея, отправит на казнь, если сам не разорвет.       — Убирайся, — рычит Фло сквозь зубы. Пальцы вцепляются в волосы, тянут, будто пытаются снять скальп. Она ощущает, как стягивается кожа на правой щеке, и ее спина покрывается холодным потом.       — Я только пришел, Флоренс, — и на этот раз циничный голос звучит не только в ее голове — он звучит повсюду.       Фло вскакивает на ноги, спотыкается, бежит к туалету, вмазывая пальцами по переключателю. Глаза ошпаривает тусклый свет, Фло опрометью бросается к зеркалу и прищуривается — на щеке ярким маком расцветает клыкастая пасть Сукуны. Сомнений нет — алые глаза смотрят издевательски, усмешка искажает рот. Все слова вмиг кончаются, теряются где-то в горле, а ребра стягивает веревкой — никакого воздуха не остается ни на крики, ни на возмущения.       — Ублюдок, — она злится и немеет от страха одновременно. В голове крутится поток вопросов: Почему он еще не подавил ее волю? Почему не подмял под себя? Почему Токио не куча дымящихся развалин?       — Слышу твои мысли, убогая, — его пасть ухмыляется, взгляд устремляется вверх. — Разница просто колоссальная…       — Что ты… — она упирается в бортики раковины и наклоняется ближе к зеркалу. Тыльную сторону ладони ошпаривает холод сантехники и это чуть отрезвляет.       — Ты и Итадори, — поясняет он. — Его мысли это журчащая сахарная вода, твои же возня крысиных лап под крышей.       Сукуна замечает ее кислое выражение и хохочет так, что смех пропитывает все вокруг. Фло сжимает челюсть — ей вдруг становится не по себе, и она покрывается красными пятнами.       — Сукуна взывает к морали?       — Ну что ты, дорогая Флоренс, я просто впечатлен. Приятно впечатлен — тобой, твоими мыслями и тем, что ты до сих пор находишь в себе силы оставаться в сознании.       — Выходит, ты и правда не можешь меня контролировать? — Фло отчего-то хмыкает и довольно улыбается, показывая зубы. Осознание своей исключительности почти приводит ее в восторг.       — Как чудно ты растягиваешь рот, — его глаза выедают до мяса, а затем скользят ниже — до ярких отпечатков пальцев на ее шее. — Твое самодовольство — тоже чудное, — добавляет он.       Фло осекается и откидывает голову, осторожно касаясь ярких отметин на коже. Она сама это сделала? Вцепилась так глубоко, что оставила мириады полумесяцев от ногтей. Красиво.       — Это не повторится, — с уверенностью заявляет, хотя уверенности в ней нет.       Фло не помнит ничего. В голове только вопросы: Как проклятие завладело ее телом? Что с Итадори? Может ли Сукуна в любой момент перехватить управление или это происходит из-за чего-то конкретного?       Винтики крутятся в ее черепе, пытаясь вымучить выводы. Фло едва справляется со страхом, сжимает кулаки, чтобы руки перестали дрожать. У нее взмокает лоб, волосы липнут к коже, а в глазах мелькает отчаяние загнанного в угол зверя.       Сукуна никак не реагирует на ее заявление, лишь щерится, неотрывно следя за каждым ее шагом. В его взгляде Фло не видит ничего, кроме безумия — это как заглянуть в зрачки к бешеной псине, что капает вспененной слюной, нависая над лицом.       — Будешь молчать?              Можно ли договориться со зверьем?       — А ты хочешь поспорить? Работать глоткой — твое любимое занятие, дорогая Флоренс, — его голос опускается до вкрадчивого шепота, — разве нет?       Сукуна в ее голове, будто извращенец в девичьей спальне — перерыл все ящики с кружевными трусами и залез в корзину с грязным бельем.       Она смотрит на него удивленно, а ее глаза округляются от страха.       — Что ты видишь?       — Всё.       Желудок сводит холодом, и Фло несдержанно выдыхает, пытаясь контролировать поток мыслей внутри. В ней есть чернота, и она не знает, страшиться ее или впитывать без остатка. Сукуне, кажется, нравится это темное пятно на ее ангельском образе. Он будто ныряет туда с головой, грубо хватая ее за запястье, чтобы Фло незамедлительно провела экскурсию.       Делить с ним одну черепную коробку — невыносимо сложно: Фло не представляет, как скрывать мысли, чувства — всё, что всплывает под веками яркими образами. А образов у нее много — чертовы синяки на коленках, расстегнутые ширинки и сдвинутые вбок трусы, чтобы ограничиться лишь задранной юбкой.       — Если посмеешь открыть рот…       — То что? — Сукуна презрительно фыркает. — У падших сук вроде тебя еще остался какой-то стыд? И стыд перед кем? Передо мной?       — Я не позволяла тебе копаться в моих мыслях.       — Ты не позволяла и врываться в свое сознание. И душить тебя. И говорить, что вздумается. Но я это сделал, и сделал с большим удовольствием. И сделаю еще, едва представится возможность. Так что дальше, Флоренс?       — Дальше ты заткнешься, — Фло захлестывает бессилие, но она упирается. Злость встает бордовой пеленой перед глазами — Сукуна как паразит, высасывает из нее жизненные соки.       Пульс отстукивает в ушах и заполоняет все вокруг барабанной дробью. И едва ее дыхание становится прерывистым, едва сердце начинает вырываться из груди, собственная рука снова хватает ее. На этот раз за подбородок, но так же грубо, надавливая на челюсть и заставляя открыть рот.       — Как притягательно, — в голосе Сукуны сквозит довольство. — Учтивая ойран.       Фло бьется всего миг, прежде чем прийти в себя и снова взять тело под контроль. Откинув руку, она по-детски прячет ее за спину, отчего Сукуна заливается смехом, продолжая наблюдать оскалившимся лицом со щеки.       — Твоя защита будто старая тряпка, — усмехается он. — Едва поддаешься чувствам, рвется в самых неожиданных местах.       — Значит, мне не стоит поддаваться чувствам.       Она не нуждается в его сравнениях — понимает и сама. Ужас сковывает сердце так, что скрыть эмоции на лице не получается. Она не сможет… Ее контроль временный, как и хрупкая защита, что сбивается, едва Фло начинает волноваться.       — Ты расстроена?       — И как же ты догадался? — Фло не сдерживает ироничный тон. Она желает заполонить все вокруг ядом и заползти под камень, чтобы не беспокоили.       — Ты воняешь страхом. Восхитительный запах, но скучный.       — Мне принести извинения, что плохо тебя развлекаю?       — На коленях — возможно. На коленях любой вздор покажется цветочным медом. Отобьешь для меня колени, Флоренс?       Фло хмыкает, заправляет волосы за уши и отворачивается. Чернота внутри нее на миг откликается жаром — Фло нравится, как Сукуна играет с ней. Он играет так, будто знает ее вдоль и поперек.       — До тех пор, пока я в сознании — не дождешься.       — Какая самонадеянность. Ты жаждешь встать на колени перед многими, но не передо мной?       — Хватит рыться в моей голове.       — Мне не нужно рыться в твоей голове, чтобы чуять расчетливую женщину, падкую на деньги, — Фло закатывает глаза, и Сукуна продолжает гадать. — На статус? На члены?       Поморщившись, она с досадой думает, что поставила бы члены в начало списка и тут же прикусывает язык. Сукуна громко фыркает, но она чувствует его снисхождение, растекающееся под кожей, и это ей тоже нравится.       — Ты сумасшедшая, знаешь?       — А у тебя даже члена нет, — отмахивается Фло и наконец выходит из ванной в привычную темноту, которая ее успокаивает. — Ты лишь голос в моей голове, что нашептывает непотребства, точно дьявол.       — Позволь мне чуть глубже войти в подсознание, Флоренс, — не просьба — невозмутимый приказ. — И ты узнаешь, что я состою не только из дьявольского шепота.       — Я позволяю тебе закрыть рот и забиться в угол.       — Но тебе же так нравится, когда я открываю рот, — его лицо возникает на тыльной стороне ее ладони. Фло никак не может к этому привыкнуть и с ужасом рассматривает его оскаленную пасть. — Так нравится, что внутри тебя становится жарко, будто в печке.       — Мне не нужен очередной срыв, — шипит Фло и встряхивает рукой, но лицо Сукуны не исчезает.       — Твой срыв — дело времени. Важно лишь то, какими путями мы до него доберемся.       — Так ты уже все распланировал?       — Признаться, я сильно разозлился, когда твое сопротивление дало плоды. Хилые, кислые, незрелые — но все же плоды. Я потерял контроль, отошел на второй план, вынужденный наблюдать за очередным шаманом, что наскреб сил, чтобы загнать меня обратно в тень. Но… Пожалуй, судьба снова решила поиграть со мной. А я люблю игры, особенно ту часть, где получаю победу.       Фло садится на диван и откидывает голову на спинку, уставившись в потолок. Ее совершенно не интересуют надменные философские речи древнего проклятия, но он все болтает, и болтает, и болтает. Его низкий голос мурашками облепляет со всех сторон, проникает в уши, елейно твердит о судьбах, миссиях, размытых планах и божественных вмешательствах. И как подобает древнему злу, Сукуна кончает на уничижениях:       — Я выбрал тебя, потому что ты слабая.       — Не такая уж и слабая, правда? — Фло не оскорбляется, кидает вопрос и ее рот дергается в ухмылке. Ей нравится говорить это вслух, ведь реакция всколыхивает сердце — гнев Сукуны сладок как мед, но отдает горечью дыма.       — Я спутал слабость и манию, дорогая. Но цели никогда не достигаются легким путем. Стоит затолкать недовольство поглубже и насладиться тобой сполна, как думаешь?       — И кто же тебе позволит?       Фло бы подумать хоть секунду над последствиями резко брошенных слов, но сомнения отметаются на подходе. Ее темнота заслоняет любые вопросы, подавляет опасения и стирает здравый смысл. Пробуждается лишь авантюризм.       — Твоя злость? Твоя эмоциональность? Или может… твое безумие?       Кажется, что Сукуна не думает над ответом ни секунды. Темнота внутри нее ласково мурчит и тянется к нему чернильными щупальцами. Сукуна приручает ее шаг за шагом, как дикого звереныша приручают к клетке.       — Ты недооцениваешь меня.       — Очень на это надеюсь.       — И прекрати быть таким загадочным.       — Мои намерения вполне ясны, разве нет? Или мысли о том, как бы снять с Сатору Годжо штаны отбили в тебе последние проблески разума?       — Не понимаю, о чем ты.       — Конечно, понимаешь. В твоей голове есть особое место для его члена — целый алтарь под слоем тоскливой шелухи.       — Наверное, отрадно смотреть? — Фло ухмыляется и представляет — представляет во всех красках, — как запускает руку к Годжо в штаны. Как сжимает его твердый член, как проводит пальцами по венам и жмется к нему, как кошка во время течки.       — Есть картинка поотраднее, — воркует Сукуна, и в ее голове розовым дымом рисуются тени — ее собственное отражение стоит над трупом сильнейшего шамана современности. Ее лицо испещрено черными татуировками, а рот искривлен в оскале.       — Чушь, — дым развеивается. — Ты не настолько силен.       — Тебе стоит об этом подумать, Флоренс. Выбрать правильную сторону, — ласково бросает Сукуна. — Годжо убьет тебя, едва узнает обо мне. И что же тебе остается, дорогая? Может, передать контроль тому, кто сможет тебя защитить? Укрыть от страшных, злобных монстров под колыбелью, что желают тебе зла? Признаться, меня прельщает роль рыцаря — сразу хочется покрасоваться.       — Значит, вот кем ты себя считаешь? — едко цедит Фло и сжимает зубы. — Рыцарем?! Рыцарем, что влез ко мне в голову? Рыцарем, что планирует украсть мое тело, мои мысли, мою личность? Мою жизнь!       — Не стоит драматизировать. Едва ли жизнь одной шлюхи чего-то стоит.       — Закрой рот, — шипит Фло. — Только посмей…       — Посмею, — Сукуна торопливо подхватывает ее гнев, прижимает к груди, баюкает. — Смущаешься? Зря… Думаешь я поборник нравственности, Флоренс? — его голос снова звучит только внутри головы. Фло прикрывает веки и видит перед собой лицо — розовые волосы, алчные глаза и паскудную улыбку от которой сводит живот — Сукуна пялится на нее, как голодное животное на кусок мяса. — В тебе уютно, — говорит он и наклоняется ближе. Фло готова поклясться, что чувствует его горячее дыхание на кромке уха. — В тебе тепло, — нос проходится по яремной вене и глубоко вбирает в себя ее запах. — Ты порочная, — пальцы ведут от кисти до плеча, оглаживают острую ключицу и ложатся на шею — отпечаток к отпечатку. — Ты влажная, будто весенний снег на энгаве. В доме, которого у меня никогда не было.       Сердце бьется о ребра так сильно, что Фло слышит грохот в ушах. Ей стоит успокоиться, но паника смешивается с возбуждением — ее рот приоткрывается, и она не может отвести от себя глаз.       Его слова завораживающие и красивые, их приятно катать на языке и сглатывать.       Разум очищается, становится белым листом, на котором Сукуна расписывает ручку. Ей не догадаться о своих истинных чувствах — они вспыхивают и угасают, вспыхивают и угасают, оставляя после себя жалкие серые огарки. Сукуна ли влияет, или она просто трогается головой? Фло не знает — не знает ничего. Вместо страха у нее воодушевление, вместо отвращения — интерес.       — Лежать, — рычит он ей на ухо, и Фло покорно сползает по спинке ниже и распластывается по дивану.       Ее придавливает к матрасу — в поясницу впиваются растянутые пружины. Не сдвинуться, не шелохнуться, не сжать даже пальцы на ногах. В глотке застревает немой крик — ладонь стискивает шею, а затем разжимает, едва сознание ускользает под полотно век.       — Флоренс, Флоренс, Флоренс…       Ее имя ударом вонзается между глаз — Сукуна орудует языком будто молотом, отдача невыносимая. Утробный рык, льстивый шепот, снова утробный рык… Сукуна душит ее и отпускает, душит и отпускает, пока Фло окончательно не утрачивает связь с реальностью. Она готова молить, скулить, стонать — издать любой звук в его усладу, лишь бы прекратил.       Или сжал сильнее.       Или прекратил.       Или…       Ее затягивает в безумие мощным рывком. Тело горит, Фло корчится от кипятка под животом — у нее между ног кострище, а трусы мокрые насквозь. Влаги так много, что она течет по внутренней стороне бедра и впитывается в рогожку.       — Нравится, Флоренс? Нравится когда берут грубо — твое тело, твои мысли, твою личность? Твою жизнь?       Он знает, что Фло течет. Он знает, что Фло заводится. Он знает, знает, знает…       — Пошел нахер.       По щеке прилетает пощечина, и Фло шипит от злости, откидывая голову набок. У нее на губе набухает кровавая морось — Сукуна рассекает ей кожу. Она высовывает язык и облизывает рот с достоинством.       — Это не ответ.       — Пошел. Нахер.       Пальцы гладят горящую от удара щеку, нежно проводят по носу, а в ухе снова звучит лукавый голос:       — Что, Флоренс, так понравилась пощечина, что выпрашиваешь вторую?       Ее трясет, трясет каждую конечность, даже ту руку, что ее придушивает. Сукуна внутри нее ликует — его смешки раздражают так, что хочется вырвать барабанные перепонки.       Или раздвинуть ноги.       Или вырвать барабанные перепонки.       Или…       — Увлекательно, Флоренс, но все еще скучно.       — Я тебе не шут, — скулит Фло и ощущает, как рука соскальзывает с ее шеи и двигается вниз — ниже, ниже, ниже — пальцы вонзаются в живот, упираются подушечками в мягкую плоть, жмут так, что она в состоянии угадать длину своих глянцевых розовых ногтей. Ей мнут бока, царапают ребра, судорожно задирают футболку до серого топа, подцепляют края резинки, задирая и его.       Сукуна раздевает ее грубо, дергает за ткань, рвет, отбрасывает на пол. Она жаждет ощутить хоть каплю нежности, но глубоко внутри понимает, что нежности в Сукуне не существует. Он не собирается трахать ее, он собирается ее завоевать.       Он позволяет Фло крутить головой и рассматривать холст, где щедрыми мазками вершит безумие. За саваном маниакального, больного наслаждения она видит свою бледную грудь, испещренную россыпью коричневых родинок. Соски стоят торчком, требуют ласки, внимания и мокрого языка, что Сукуна развязно высовывает, материализовавшийся на ее ладони.       Он жалует ее высокомерным взглядом, взирает сострадательно — нужно взять тебя? Я возьму. Потому что ты попросила.       Язык проходится по соскам, лижет, втягивает в рот, скребет по коже острыми клыками, легко прикусывая и вызывая трепет. Фло ловит удовольствие за удовольствием и напрочь забывает о дерзости — скажет лишнего, и он остановится, перестанет ласкать, лапать, оставлять синяки на коже. Все это сумасшествие закончиться, и она проснется в своей постели — нетраханная, неудовлетворенная, обделенная и абсолютно несчастная.       Ее ноги освобождаются от контроля — ей позволено сучить ими, сдвигать и раздвигать, вертеться с бока на бок. Сукуна ослабляет поводок, но Фло не кидается вперед — безропотно остается у ноги. И это ее почти уничтожает, но она привычно откидывает сомнения в сторону.       — Хорошая сука, — ухмыляется он и милостиво ведет костяшками по ее скуле — хвалит.       Сукуна не жаден до сахарной косточки — другая ладонь игриво скользит к шортам, пробирается ей между ног, погружаясь в липкую влагу и размазывая ее по бедрам. На этой ладони тоже вихрится его язык. Фло чувствует великодушные прикосновения и закатывает глаза до алых белков.       Он знает, где ей приятно, он знает про нее все, и поэтому кончик надавливает на клитор незамедлительно, вырывая из ее глотки полный распущенности стон.       — Спокойнее, — тон умеряет, и Фло захлопывает рот.       Ее разум варится в тягучей черной смоле и Сукуна варится вместе с ней. Ей плохо, ей хорошо, ей невозможно, ей охуительно — она не может уложить эмоции в стопки, так что скидывает их в кучу.       На дне ее черепа все еще голосит крупинка здравого смысла — ей нужно остановиться. Сейчас, сию секунду, а иначе…       Фло стонет особенно развязно, и ее стон эхом отскакивает от стен. Так стонут девочки в хентае, распахивая пухлые губы и лепеча что-то особенно нелепое. На этот раз Сукуну это не смущает, и он вылизывает ее усерднее, будто хочет выдавить что-то повесомее писклявого скулежа.       — Не надо… Остановись… Неправильно.       Рёмен Сукуна — древнее проклятие, кровавое божество, высшая сила — лижет ее с жадным неистовством. Он готов оскорблять, угрожать, удовлетворять — идти на поводу у низменных человеческих пороков… Для чего?       Фло теряет голову от умелого языка и юрких пальцев, что входят в нее на пол фаланги. Ей ничего не стоит забыться в наслаждении, ведь Сукуна хорош. Сукуна наглый ублюдок, что дразнит, кусает и причиняет боль, от которой она готова кончить за секунду.       Удовольствие сильнее ярости. Сильнее ненависти и презрения. Удовольствие — это путь в могилу, на дно кратера черной души Сукуны, где он оставит ее истекать соками, едва она потеряет бдительность.       И все же… Все же…       — Остановись, — она извивается под его языком и стонет, стонет, стонет, умоляя прекратить эту сладкую пытку.       Сукуна не внемлет мольбам, равнодушно бросая:       — Ойран взывает к концу, но все, что я слышу, — это всхлипы и стоны.       От его хладнокровия Фло возбуждается еще больше.       — Закрой глаза, Флоренс, — слова сковывают в тиски. Фло послушно прикрывает веки и проваливается в темноту, в которую ее с силой затаскивают.       Сукуна возникает перед ней — высокий, широкоплечий, смердящий катастрофой — ураганом, цунами, выбросом лавы из жерла вулкана — всем сразу. Смотрит внимательно, изучает, а затем хватает за затылок, притягивая к себе и прижимая к голому торсу.       — Надеюсь, хоть так ты перестанешь роптать. Мое терпение на исходе.       — Буду роптать, сколько захочу.       Сукуна довольно улыбается.       Иллюзия выстраивается перед Фло кирпич за кирпичом, и она не понимает, где заканчивается вымысел. У нее сводит колени, подгибаются ноги — его руки, тело, член — все настоящее, горячее и готовое взять ее без остатка. Фло лапает его чуть воровато, жадно оглаживает кубики пресса острым ногтем, а затем надавливает на кожу так, что кровь каплей очерчивает живот.       Сукуна смотрит на нее сверху вниз и лицо его пронизывает тоска, будто Фло вытворяет что-то абсолютно непримечательное.       — Кровожадная, — заключает он и накручивает ее волосы на кулак, тыкая носом в бордовую полосу. — Слизывай.       Вокруг них заурядные цвета — черный и серый. Повсюду темнота — сплошное ничто. Они стоят в эпицентре сквозящей холодом пустоты и плавятся от похоти. Фло замешивает в палитру еще один цвет — пачкает лицо в его крови, слизывает языком и пялится на Сукуну дикими глазами, надеясь, что его тоска развеется.       Его тоска не развеивается. Сукуна сжимает ее горло, и ступни Фло отрываются от пола. Он отбрасывает ее от себя с отвращением, как гадкое тряпье. Ее тело не испытывает боли, лишь растекается по черной зеркальной поверхности и чувствует тепло под поясницей.       Здесь будто не существует ничего дурного — если боль, то самая сладкая, если безумие, то самое приятное.       Наверное, оттого Фло не захватывает обида. Она поднимается на локтях и смотрит на Сукуну в ожидании чего-то запретного — всего, что он может ей показать.       — Ждешь наказания, ойран? — вопрошает он, взирая на нее свысока.       — Жду, что покажешь мне что-то, кроме дьявольского шепота.       — Мы можем об этом договориться.       Сукуна опускается на колени — одно колено, другое — и хищно подползает к ней, хватая Фло за бедра и дергая на себя. Он стаскивает с нее остатки одежды, обнажая молочное хрупкое тело. Его лицо оказывается между ее ног. Он трогает Фло широкими лапищами за колени и с силой раздвигает их так, что ей становится больно.       — Договориться о чем?       — Один оргазм достаточная плата за твою жизнь? — издевательство капает ядом с языка, улыбка пронзает рот — Сукуна облизывает ее щель так глубоко, что Фло вскрикивает и пытается скрестить ноги.       За скрещиванием ног приходит наказание — широкий мах сменяется на острые клыки, что пронзают нежное бедро и Фло вскрикивает громче.       — Держи свои желания при себе, дорогая.       Он снова погружается в нее, скользит языком между складок, дразнит клитор, вонзается так глубоко, что Фло чувствует его нос и подбородок. Ее тело сводит судорогой, она не может удержать его на месте, чувствуя, как Сукуна бесится и сильнее стискивает ягодицы, чтобы не ерзала. Ее жалостливый скулеж затыкается парой пальцев — он сует их одним расчетливым грубым движением до самых костяшек.       Фло любит быть скользкой, мокрой и податливой. Она насаживается на пальцы охотно и гостеприимно, стонет от щедрого на ласку языка и больше не может сдержать удовольствия, что простреливает сквозь все ее тело. Она кончает так сильно, что сжимает голову Сукуны бедрами, впитывая все его щедрые дары.       Она не желает кричать его имя, но кричит. Ей просто не заткнуться, не удержаться от банального порнушного хода.       Сукуна не оценивает милого жеста. Ему будто все равно на то, как выгибается ее тело, как дрожат в припадке ноги, как грудь вздымается от рваного дыхания. Он отстраняется, вытирает склизкие губы об ее кожу и оскаливается, продолжая трахать ее пальцами.       Просто так.       Словно хочет посмотреть, как она дернется еще пару раз от чрезмерной чувствительности.       Вихрь эмоции утихает, и в ней ничего не остается.       Фло опустошается, как чернота вокруг — она сливается с ней, становясь безликой, расплывчатой и бессловесной.       Сукуна освобождается из хватки, надменно отбрасывает ее руки в сторону и медленно поднимается. Он переступает через распластанное тело, становится у ее лица и рассматривает жадным взглядом, вбирая каждую деталь. Фло поворачивает голову и высовывает язык, облизывая его пальцы. Ей мало.       Она знает, как выглядит: лежит с широко раздвинутыми ногами, из щели течет, а под задницей собирается мокрое пятно. Она глубоко дышит, пот градинами скользит по ее груди, и Сукуна следит за ним так, будто хочет попробовать.       — Это было легко, — шепчет он. — Даже самые безумные из вас сплошное разочарование.       У Фло застревают ругательства в горле — она снова хочет его послать и обозвать как-нибудь по-особенному. Но язык ей больше не принадлежит, как не принадлежат мысли и даже ощущение призрачного тела на дне его мерзотной души. Ей остается лишь смотреть и округлять глаза от беспомощности.       — Скажешь, когда разрешу.       Сукуна наступает ей на горло и с упоением надавливает пяткой на кадык. Напор стирает все мысли, а ее зрачки становятся бледнее. Он с энтузиазмом жмет сильнее и удовлетворенно хмыкает — Флоренс Боунс все еще стонет и сочится.