Четвёртый лишний

— Дерево. — Обруч. — Череп, — бросает Аарон с заметной усталостью в голосе. — Было. — Не было! — Было, — Эндрю вскидывает голову к серому потолку. — Вчера. — Тьфу, — сплёвывает Аарон, недовольно складывая руки на груди, постукивает пальцами по предплечью. — Как с твоей памятью вообще можно у тебя выиграть? — Никак, — оскаливается Эндрю. — И в этом вся прелесть. Аарон вскидывает руки в капитуляции, показывая, что вне игры, и перебирается на собственную койку, возвращаясь к чтению брошенной книжки, какой-то энциклопедии. Эндрю изучает его взглядом несколько секунд, после чего подтягивает комикс из стопки на собственной тумбочке, раскрывая. Эндрю точно знает, что ему не по душе подобное чтиво, но перекорёженный таблетками мозг не способен воспринимать сюжетов сложнее тех, что спрятаны на этих ярких страницах, изображённых почти сплошь одними картинками. Он бы очень хотел слезть с этой пьянящей дури, но невозможно было сопротивляться. Если Эндрю отказывался принимать, пытался брыкаться, наркотики пихали ему силой. Пока доктор Пруст не обнаружил слабое место Эндрю на соседней койке. «Буйные пациенты, Эндрю, сидят в изоляторах. Нам придётся тебя увести, если ты буйный, и твой брат тоже останется совсем один. Ты же этого не хочешь?» Стоило признать, подход доктор найти умел, даже если этот подход и был ублюдошным. А этот его чересчур ласковый и приторный голос, которым доктор, как маленькому ребёнку, доказывал Эндрю важность этих маленьких пилюль… Тут просто без комментариев. — Доброе утро. Помяни чёрта. Эндрю поднимает глаза от комикса, против воли растягивая добродушную наркоманскую улыбку, привычно проходится по доктору Прусту цепким взглядом, будто выискивая слабые места, куда можно ударить. Хотя, почему будто? Тот так же широко улыбается в ответ, не сводя с Эндрю взгляда блестящих зрачков. Может, он и сам под кайфом? Закидывается его таблетками? Эй, кто-нибудь, тут врач обкрадывает своего пациента! Ребёнка-пациента! Эндрю ведь ещё считается ребёнком? Сложно сказать. Уже может учиться в университете, но никакого права на спиртное. Хотя здесь у него нет ни того, ни другого, так что сказать ещё сложнее. — Как самочувствие? — между тем спрашивает Пруст, обходя кровать сбоку, осматривает Эндрю, сцепив руки за спиной, будто останавливая самого себя от того, чтобы случайно не коснуться его, проведя по плечу или потрепав по волосам, как он любит делать это с другими пациентами. Раньше и Эндрю исключением не был, но стал после первой же попытки доктора его приласкать. Хруст сразу двух сломанных пальцев до смерти напугал тогда мальчишку-санитара, которому Пруст с таким воодушевлением представлял близнецов. Аарон так и вовсе едва удержался, чтобы не упасть с кровати с выражением чем-то средним между ужасом и шоком. Даже лицо Пруста скривилось в гримасе боли, и Эндрю видел, с какой силой он сжимает зубы, чтобы не закричать, истошно и громко. И только он сам испытал непередаваемый восторг от этой сцены, продолжая сжимать в руке два посиневших пальца, расхохотавшись, как безумный. Иронично, что виноваты в этом были таблетки, отравлявшие его мозг. Те самые, что по словам врачей должны были его избавить от всякого безумия, сделать нормальным. Кажется, и доктор Пруст это понял, потому что после того раза ему заменили таблетки и начали давать какие-то ещё. А потом заменили и их на какие-то новые. А потом ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. Иногда они были похожи на предыдущие — формой, цветом, вкусом — но Эндрю чувствует разницу. Им стоит уже сменить своего фармацевта, раз он не смог за два года подобрать что-то, что сделало бы Эндрю безопасным и нормальным, чтобы больше медсёстры и санитары не застывали каждый раз, когда «монстр» на несколько лишних секунд задерживает на них взгляд, как опоссумы перед хищником. А откуда он знает, как ведут себя опоссумы? Он не помнит, чтобы трогал умные книжки Аарона. Да и вряд ли бы тот ему позволил, он едва ли не спит с ними в обнимку. — Эндрю? Всё хорошо? — голос сбоку от него вырывает из этих размышлений, возвращает разум Эндрю обратно в тело, и он замечает, что доктор Пруст всё ещё здесь. Какая жалость. — Всё великолепно. Я выиграл, — он опускает руки на колени, обхватывая их, пока сверлит доктора взглядом. — В слова. — Очень хорошо, — кивает Пруст, протягивая Эндрю таблетку. Тот принимает её без колебаний и протестов, тут же забрасывая в рот, заливает водой из стакана на прикроватной тумбочке и проглатывает. Поднимает к доктору малость поплывший взгляд, растягивает вновь свою наркоманскую улыбку. Смотри, доктор, я всё выпил. Я послушный пациент. Твоя работа здесь сделана, можешь уходить. У тебя же с собой всё равно только одна таблетка. Да ведь? Тебе незачем пихать эту дрянь и в Аарона тоже, верно? Аарон ведь не такой, как Эндрю. Не буйный, не опасный. Аарон — тихий заучка, страшащийся каждого шороха, каждого взрослого, особенно мужчину; который всегда ходит с Эндрю вприлипку, сторожит у туалетных кабинок, сидит впритык в столовой и в библиотеке. И никогда не с кем не разговаривает, только с Эндрю. Как такой, как он, вообще мог оказаться в Истхейвене — дурке для преступников? За что? А за что, кстати, упекли Эндрю? Он хмурится, до морщин, тщетно пытаясь вспомнить, но разум лишь играет с ним в догонялки, никак не желая давать форы. — Почему я здесь, доктор Пруст? — спрашивает он, склонив голову набок, уже заранее зная ответ. Всегда один и тот же. — Ты немного не в порядке, Эндрю, — как заезженную пластинку повторяет доктор. Ж-ж-ж, так жужжит эта пластинка. Ж-ж-ж, почти как пчёлка, но не так, грубее, противнее. Пчёлы жужжат мелодично, успокаивающе. А ещё пчёлы делают мёд, сладкий мёд. Эндрю любит сладкое. Эндрю любит пчёл. Вот бы кто-то пронёс сюда пчелу, чтобы она каждый день делала Эндрю мёд. — Но это ненадолго, — ж-ж-ж, опять жужжит. — Я немного тебя подлечу, и скоро ты будешь таким же, как все, и ты сможешь уйти. Но для этого тебе нужно пить эти таблетки. Эндрю даже не успевает дослушать, когда его накрывает новая волна эйфории, сильнее прежней, и он расслабленно откидывается на спину, полностью игнорируя чужое присутствие. С каждой новой дозой он чувствует себя таким лёгким, как облачко, парящее над кроватью, над больницей, над всем миром. Безмятежное облачко, плывущее в необъятном небе, не думающее ни о чём, кроме того, как же это хорошо, быть облачком. А ещё о грозовой тучке по имени Аарон Майкл Миньярд, которую прибило к нему ветром судьбы, смешавшим между собой их воздушные массы, отправившем в вечное парное плавание. Когда он поворачивает голову набок, доктора Пруста там уже нет. Зато есть Аарон, склонившийся опять над своей умной книжкой. Когда они отсюда выйдут, он и сам будет очень умным, поступит сразу на третий курс университета, а то и на четвёртый. Если выйдут. Эндрю подозревает, что уже не выйдут. И даже начинает думать, что это не так плохо. Аарон тоже думает, что тут лучше, чем в других местах. В приютах, в приёмных семьях, на улице. Везде было плохо, тоскливо, холодно и голодно. Тут тепло, спокойно, тут хорошо и безопасно, если ты слушаешься доктора Пруста, и Эндрю слушается. Эндрю понимает, почему Аарон не хочет уходить, не хочет возвращаться обратно, наружу. Эндрю понимает, почему и сам не хочет. Не помнит, но понимает, где-то на уровне подсознания, или инстинктов, или шестого чувства — как больше нравится. Они покидают комнату со звонком на завтрак, по пути свернув только в уборную, где Аарон опять ждёт его у раковин, опершись спиной на стену. Несколько других психов, знакомых и незнакомых, заходят тоже, игнорируя его. Впрочем, Эндрю они тоже игнорируют, как и он их. — Доброе утро, — тихо здоровается Натали, убирая с общей скамьи закинутую ранее ногу. Она всегда так делает, сторожа места для него и Аарона. Эндрю кивает и ставит на стол поднос с двумя тарелками утренней каши — себе и брату. Сам садится подальше от Натали, место посередине так же оставляя близнецу. Тот покорно принимает свою участь вечно опекаемого, уже даже не возмущаясь. Они с Натали будто два цепных пса охраняют его с обеих сторон, если кто-то, как в первые дни, опять попробует претендовать на его место. — Хочу вас кое с кем познакомить, — улыбается Натали, толкает локтем своего соседа и сама чуть отклоняется назад, открывая ему вид на близнецов. Или точнее им на него. Эндрю довольно хмыкает, рассматривая парня с отрешённым, расфокусированным взглядом красивых голубых глаз. — Это Нил. Он тут новенький, и я решила помочь ему адаптироваться здесь. Нил, это Эндрю, — кивает она на своего друга. — А рядом с ним Аарон, — добавляет она, уже не кивая, глядя куда-то мимо его брата. И это не первый раз, когда она смотрит не на Аарона, говоря о нём. Почти всегда она смотрит куда-то не на него. Может, он ей нравится? Эндрю слышал где-то, что, когда девчонкам нравится парень, они стесняются на него смотреть, потому что сразу становятся красными, как помидор. Но вот Эндрю не девчонка, так что на парня, который ему нравится, смотрит смело. Тем более, что посмотреть есть на что. У Нила длинные тёмные волосы, что волнистыми прядями спускаются до самых плеч, и куча шрамов, исполосовавших лицо. Только лицо ли? Эндрю может выловить его потом и предложить поднять больничную рубашку, чтобы проверить. И Нил может ему показать, и не только шрамы. А может и не показать, если не захочет. И Эндрю не станет требовать. Эндрю умеет слышать «нет». — Натали говорила о вас, — кивает Нил, тут же теряя к ним всякий интерес, запуская ложку в свою кашу. Эндрю не торопится повторить за ним. Они с Аароном покорно дожидаются, пока Натали вознесёт свою молитву, лишь потом начиная трапезу. И пока рот Эндрю неспешно поглощает кашу, глаза с не меньшим удовольствием пожирают парня неподалёку. Тот изо всех сил делает вид, что не замечает чужого интереса, но его с потрохами выдаёт хват на ложке — не самый удобный для еды, но наиболее подходящий, чтобы, при наличии достаточной силы, вонзить в кого-то, как тупой нож. — Что тебе от меня нужно? — наконец спрашивает он, когда Натали, собрав все четыре тарелки, относит их обратно на раздачу. Это вовсе не обязательно, большинство местных обитателей уходят, бросив посуду на столах, а персонал потом сам собирает её (и будит тех, кого лекарства вырубили прямо за столом, окунув лицом в завтрак. Выглядит очень смешно. Для Эндрю так точно), но Натали слишком повёрнута на образе доброй христианки. Хотя Эндрю не слишком-то ей верит, но и не мешает разыгрывать спектакль одного актёра. — Просто пообщаться, — растягивает он медикаментозную улыбку. — Ты ведь новый друг Натали, верно? И я друг Натали. А значит, могу стать и твоим другом. — И как долго он пробудет другом, прежде чем ты и ему отсосёшь в туалетной кабинке? — злобно шепчет Аарон, склонившись к его уху. Ах да, забавный факт: Аарон — невозможный гомофоб, при том, что его брат — невозможный гей. Но при всём при этом, Аарон всё ещё слабый и беззащитный трус, и поэтому каждый раз, когда Эндрю опускается перед кем-то на колени или опускаются перед ним, Аарон всегда где-то рядом: за дверью кабинки, в соседней библиотечной секции, на углу перекрёстка тёмного коридора со светлым. И Эндрю каждый раз слышит удивительно чётко его голос сквозь сразу две пелены — таблеток и желания. И это не просто недовольное бурчание, это злость, жгучая ненависть. Это отвращение в каждом брошенном слове, в каждой секунде сверлящего насквозь взгляда, когда Эндрю всё же может его видеть. И это тошнота, что подступает к горлу Эндрю каждый раз, даже когда не он держит член во рту, потому что это тут не при чём. Это всё слова Аарона, отдающиеся в его голове, сказанные будто на самом деле им самим, потому они, чёрт возьми, близнецы. Отражения друга. Опасный — безопасный, трус — смельчак, гей — натурал. Тот, кто с упоением поглощает книги, набираясь знаний, кому интересен этот мир и эта жизнь. И тот, кому нет дела. Если бы не Аарон, Эндрю бы уже, наверное, сбежал бы из-под надзора санитаров и спрыгнул бы с крыши, станцевав напоследок на самом краю под чужие напуганные крики, смеясь, как безумный. — И позволь напомнить, что ты не сможешь его покалечить, если он сделает что-то, что тебе не понравится. Потому что ты сам сказал, что он друг Натали, а она не позволит обижать своих друзей, — продолжает Аарон так, будто Нил не может его слышать. Хотя, выглядит тот так, будто вправду не слышит. Или просто предпочитает игнорировать. Многие здесь игнорируют Аарона. Кто-то из-за таблеток, схожих с теми, что пичкают Эндрю. Кто-то, потому что он зануда. Если Эндрю иногда игнорирует Аарона, то это потому, что он зануда, а не из-за таблеток. — Ты просто завидуешь, что у меня хотя бы иногда появляются друзья, — парирует он. — Потому что у тебя нет ни одного. — Мне всё равно, — доносится сбоку, и Эндрю подозрительно сощуривает глаза, глядя на Нила. Тот бросает на него равнодушный взгляд, уложив голову на плечо. — Я обходился без них всю свою жизнь, и теперь обойдусь. — Даже не знаю, что меня оскорбляет больше, — тянет Эндрю обиженно. — То, что ты так грубо отверг моё предложение или, — на его лице появляется устрашающий оскал. — То, что ты встрял в разговор, в который тебя не приглашали. Мамочка не научила тебя правилам этикета? — Ей было не до этого, — мрачнеет Нил, бросив быстрый взгляд на Аарона. Прямо туда, где сидит Аарон. Что ж, по крайней мере, теперь Эндрю знает, что его брат не нравится Нилу. Означает ли это, что Нилу так же не нравится и Эндрю? Если да, то это прискорбно. Потому что пока Эндрю нравится Нил, даже если он невоспитанный мальчик. Всегда можно попробовать, а если облажается, он просто будет игнорировать его так же, как он игнорирует сейчас Аарона. А если нет, то Эндрю сам постарается игнорировать Аарона за дверью туалетной кабинки, и, может, сумеет впервые за последние два года получить удовольствие, когда не будет слышать желчь чужого тона, а не просто удовлетворить первобытную потребность организма. — Пойдём, Нил, — подошедшая Натали протягивает новенькому руку, за которую тот с некоторой заторможенностью, но хватается. — Я устрою тебе экскурсию здесь. Эндрю, вы с нами? — поворачивается она к близнецам. — С радостью, — усмехается Эндрю, резво подскакивая с места, жестом подтягивая Аарона следом. Тот недовольно цокает, но всё же подчиняется. Нил смеряет Эндрю всё таким же затуманенным взглядом и следует за Натали к выходу. Их небольшая компания двигается по коридорам неспешно — потому что куда им спешить? Шаги отдаются разнобойным эхом от высоких потолков, пока Натали, раскланиваясь с каждым встречным санитаром или психом, рассказывает Нилу о новом месте. Показывает библиотеку на первом этаже, огромную таблицу у входа, где расписаны все врачи клиники и кабинеты, куда к ним обращаться, на всякий случай проводит и вдоль этих самых кабинетов. Они провожают взглядом несколько бедолаг, которых санитары загоняют на групповую терапию, и заглядывают в местный аналог комнаты отдыха с мягкими пуфами, раскрасками и телевизором, который какой-то умник не выключил перед своим уходом, и поэтому тот транслирует предвыборную гонку. Эндрю всю дорогу не отводит взгляда от Ниловой спины, пытается заводить разговоры о всём подряд (даже о кандидатах в президенты), но Нил продолжает упорно его игнорировать. Обиделся, значит, что Эндрю тогда его попрекнул. А, может, просто начали в полную силу действовать его лекарства. Должно быть, накачали его сильно, если даже мини-кинотеатр он встречает всего лишь лёгким кивком, даже не спросив, а зачем он нужен в психушке для преступников. Потому что даже Эндрю, которому в сущности не было дела, однажды спросил об этом Пруста. Просто потому что больше спрашивать было не у кого — Пруст был единственным из врачей, кто его не боялся. И Эндрю записывал это скорее в минусы. «Мы заботимся о наших пациентах и даём им развиваться как личностям». Ну разумеется, как он мог забыть. Он же тут пациент, личность, а не с трудом соображающая из-за постоянного наркотического транса игрушка доктора Пруста. Лишь когда они доходят до спортивного зала, ещё одного проявления «заботы», Нил вдруг будто просыпается. Замирает у его дверей, едва ли слушая Натали, заглядывает внутрь, упорно смотря на нескольких амбалов, что безо всякой тактики со всей силы лупасят по мячу в жалкой пародии на футбол. — Хочешь присоединиться? — уточняет Натали, когда замечает чужой интерес. — Не мой спорт, — качает головой Нил, однако всё равно переступает порог зала, обходит его по периметру, обшаривая глазами стены. Эндрю с Аароном и Натали следуют за ним, пока все четверо не натыкаются на распахнутую настежь дверь подсобки. Нил включает свет, взглядом проходясь по всему, что есть внутри, пока не останавливает его на одной-единственной вещи. Они с Натали вместе заходят внутрь, и у Эндрю на мгновение мелькает мысль, что будет смешно закрыть их там, выключив свет и прижавшись всем весом к двери, мешая выбраться. Но он отмахивается от этой идеи, тоже переступая порог, пока Аарон остаётся где-то позади, исчезая с периферии его зрения. Нил качает в своих руках клюшку для экси, слабо замахивается и, убедившись в чём-то, поднимает и мяч. Выходит обратно в светлый зал, будто нарочно обходя Эндрю, чтобы не коснуться лишний раз. — Мне тоже нравится эта игра, — откликается Натали, когда они с Эндрю выходят следом. — Когда я была младше, я накопила себе на клюшку и играла с другими ребятами, где придётся. Но это было довольно давно. Не уверена, что ещё не потеряла навык. — Я тоже, — отвечает Нил, роняя мяч в сетку клюшки, отходит на несколько шагов от стены. Застывает на три секунды в одном положении, делая глубокий вдох, прежде чем отправить снаряд в полёт. Тот со свистом ударяется в стену, после чего неспешно катится обратно к Нилу, но, когда оказывается возле Эндрю, тот пинает его посильнее, придавая ускорение. Нил перехватывает его в сетку опущенной на пол клюшки, поднимает вопросительный взгляд на Эндрю. Тот лишь пожимает плечами, одаряя его одним из своих пугающих оскалов. Нил несколько секунд оценивает его невпечатлённым взглядом, прежде чем вернуть всё своё внимание мячу, по новой отправив в стену, и всё повторяется. После третьего раза Натали отходит в подсобку, возвращаясь с такой же клюшкой в руке. Поднимает её выше, привлекая внимание Нила, и тот согласно кивает, делая несколько шагов назад. Но Натали отрицательно качает головой, направляясь в сторону футболистов. — Извините, — вежливо начинает она, когда очередной гол ставит игру на короткую паузу. Несколько парней неподалёку поворачивают к ней свои головы с угрожающими выражениями на лицах. — Могу я попросить вас одолжить мне и моим друзьям одну половину поля? — Да пожалуйста, — фальшиво дружелюбно отзывается один из громил, но обращается даже не к ней, а к маячащему неподалёку Эндрю. — Если твои друзья не против на часик одолжить нам тебя. Парни вокруг него начинают хохотать, низко, противно, как гиены. Наверное, и члены у них такие же маленькие, как у гиен. Может, Аарон читает свою книжку вслух во время отбоя, когда я сплю? Это бы объяснило, откуда Эндрю знает, что в ней, при том, что ни разу не касался. Надо поговорить с ним на эту тему, чтобы не портил себе зрение. Эндрю ему охрана, а не собака-поводырь. Натали же на удивление сохраняет на лице прежнюю дружелюбную улыбку. Может, Эндрю всё же стоит прервать её затянувшийся спектакль? Иначе скоро она и сама поверит в то, что она добрая христианка, а это не так, раз уж она здесь. И хорошо, потому что добрым христианкам в этом мире приходится тяжело — как сейчас. Потому что согласно личной статистике Эндрю, девяносто девять процентов населения Истхейвена составляют мудаки, а оставшийся один процент — это Натали и Аарон. И может, быть ещё Нил. — А что, переживаете, что она уничтожит вам ворота в хлам всего за час? — слышится сбоку, и Эндрю со своей застывшей приторной улыбкой заинтересованно глядит на того самого Нила. Тот подходит ближе, продолжая, как ни в чём не бывало. — Я понимаю, что ваше представление об игре основано лишь на вашем личном опыте неудачников, потому что никто достаточно талантливый не станет тратить время, чтобы научить вас. Поэтому я буду достаточно добр, чтобы просветить — если играть нормально, а не соревноваться в том, кто из вас сильнее бездумно саданёт мячом по воротам, то они сломаются через годы службы, а не после первого же матча, — он небрежно подкидывает свой снаряд в клюшке, снисходительным взглядом обведя разъярённых футболистов. — На самом деле, я вратарь, — поправляет его Натали. — Так что едва ли в самом деле сумею хоть как-то нанести ущерб воротам. И вы можете не беспокоиться, что я верну их вам в целости и сохранности, — это она говорит уже парням напротив, растягивая, как прежде, свою дружелюбную улыбку. Наверное, Натали единственная здесь, кто способна была бы сохранить её и без таблеток. А может, наоборот, её таблетки даже сильнее, чем у Эндрю, и это они превращают её в добрую христианку. Тогда, выходит, она даже опаснее, чем он? Сломала своему доктору не только пальцы, а всю руку? Он бы на это посмотрел. Он бы над этим посмеялся. Его таблетки превращают любую жестокость в забавную бутафорию. Как когда бьют клоуна в цирке. Или когда ему лопают животное из шариков, которое он так старательно надувал. Или когда один клоун бьёт второго, за то, что тот лопнул его старательно надутое животное из шариков. Эндрю бы тоже ударил того, кто лопнул его животное из шариков. Или ту, кто заставил воспитательницу в приюте убить его ручного паучка, потому что её он пугает. Или того, кто обидел его брата, назвав его пустым местом. Потому что Эндрю терпеть не может, когда трогают что-то его. Его брат. Его питомцы. Его шарики. Его друзья. — А вот я нападающий, но это никак не понизило моих интеллектуальных способностей, когда я впервые встал на эту позицию, — пожимает плечами Нил. — Так что, полагаю, ваш идиотизм является врождён… — Нил не успевает договорить, когда Эндрю ловко выхватывает клюшку из его пальцев. Заговорщески подмигнув, он обхватывает её обеими руками, со всей силы ударив навершием в живот первого же подскочившего к ним и уже сжавшего кулак громилу. Острый язык это неплохо и очень даже горячо, по личному мнению Эндрю, но не стоит забывать о последствиях и о том, где находишься. В месте, заполненном отбросами общества и природы, подарившей каждому по недугу, главной валютой считаются не слова, а кулаки. Громила на полу стонет от боли, проклиная Эндрю. И это кажется таким смешным, что он, не сдерживаясь, хохочет, напоказ размахивая клюшкой. — Кто следующий, мальчики? — тянет он приторным голосом, почти как у доктора Пруста, когда тот расспрашивает, как Эндрю себя чувствует. Просто великолепно, доктор, просто потрясающе. Жду не дождусь следующего, кто попытается тронуть моего друга. И тогда я буду достаточно хорошим, чтобы показать, почему нельзя трогать моё. Следующими становятся все четверо. Они двигаются уже не так беззрассудно, наученные опытом павшего товарища, но всё ещё без какого-то плана, надеясь лишь на свои кулаки и численное преимущество. Конечно, как сформироваться простой стратегии, когда мозг отравлен «лекарствами для нормальности»? Тут они в равных условиях, у Эндрю тоже тактики никакой, зато есть клюшка. А ещё Нил, что встаёт рядом, отобрав вторую у Натали и тут же саданув ей по руке первого парня, что тянет свои сальные пальцы к ноге Эндрю. Эндрю даже смутно узнаёт его: Сэм, или Стэн, или Бэн. Ну в общем, один из тех, кто не умеет держать руки при себе, когда ему пытаются доставить удовольствие. Помнится, Эндрю схватил его за ногу и утащил назад, так что тот рухнул на пол и сломал бедро об пол. Или это был Макс? Или Дэнни? Мозг Эндрю слишком любит перемешивать имена и события, как фрукты в блендере, из которого выливает потом единым соком. М-м-м, теперь захотелось сока. Или фруктового коктейля. А лучше фруктового мороженого. Нет, шоколадного. Или хотя бы с шоколадной крошкой. Эндрю же такой хороший пациент, разве он не заслуживает одной огромной баночки шоколадного мороженого с шоколадной крошкой? Что ж, теперь уже нет. Хорошие пациенты не бьют других пациентов клюшкой для экси. Нил тоже теперь не хороший пациент, потому что он срывается с места, со всей силы вдаряя древком двум парням почти одновременно. Кажется, всё же не стоило включать его в тот один процент. Прости, Нил, тут ты в пролёте. Но моё предложение дружбы ещё в силе. Даже несмотря на то, что ты не хороший пациент. Сейчас, когда Эндрю удаётся поймать эту мысль за хвост, пока сетка его клюшки оставляет некрасивый след на чужом лице, он понимает, что единственным другом, которого он нашёл и сохранил до сих пор, является хорошая пациентка. Интересно, почему она продолжает дружить с таким плохим, как Эндрю? Чтобы он её защищал? Или ей правда нравится Аарон, а он всегда с Эндрю? Или, может, она думает, что сможет сделать и Эндрю хорошим? — Натали, — спрашивает он, когда вокруг наконец становится тихо. Пинает одного из парней, без сознания распластавшихся на полу, измазанных в своей крови. — Почему ты дружишь с таким плохим парнем, как я? — Потому что ты не плохой, — не задумываясь, отвечает Натали, пока прикладывает ладонь к шее другого парня. Щупает пульс, чтобы убедиться, что он жив. Какая хорошая, заботливая христианка. — Вы с Нилом сделали это, чтобы защитить меня. Хоть и перестарались, — она укоризненно качает головой, поворачиваясь к Нилу. — Но это не делает вас плохими людьми. Просто людьми, которые иногда поступают плохо. Но разве люди, которые иногда поступают плохо, не плохие? Как тогда определить плохой ли человек, если иногда он делает хорошее, а иногда плохое? Например, если кто-то ворует еду с кухни, даже съев свою порцию, чтобы покормить брата, которому воспитательница опять забыла (или не захотела) дать паёк, — он плохой? А если ты даёшь двум сиротам дом, одежду и еду, но делаешь с ними вещи, от которых им больно, — ты плохой? Или если ты даёшь двоим мальчикам место, где есть дом, еда, одежда, где никто не делает им больно, но заставляешь одного из них пить таблетки, от которых он теряет рассудок — ты…? — У него кровь, — произносит Аарон, отрывая Эндрю от мыслей о плохих людях. А может, это говорит сам Эндрю. Сложно понять, когда у вас с близнецом один голос. Когда таблетки мешают воспринимать реальность так же чётко и понятно, как было раньше, без них. Когда твой новый почти-друг стоит в больничной рубашке, сквозь которую проступают пятна его крови, и даже на тебя не смотрит, утонув в своих мыслях, укутанный дурманом противобезумных таблеток. — Эти камеры работают? — спрашивает он, показывая на белую штуку в углу спортивного зала. Эндрю и забыл, что она тут есть. Хотя, вернее сказать, Эндрю и не знал, где она тут есть. Никогда раньше не ходил в спортивный зал. Но он ходил в кинотеатр, в столовую, в кабинет доктора Пруста, и там везде камеры были. Была одна и в его, Эндрю, комнате. А раз он знал, что они есть там, значит, знал, что они есть везде. Значит, знал, что одна есть и тут. А раз он и знал, и не знал одновременно, значит, можно сказать, что он просто о ней забыл. Но что Эндрю знал и не забывал — они работают, все и всегда, 24/7. Он поднимает руку вверх и машет в камеру, растягивая приветливую улыбку. Будто приглашает того, кто по другую сторону, прийти сюда, чтобы убрать эти распластавшиеся, нелепо большие тела, которые мешают его друзьям сыграть теперь. Нил такой расстроенный и злой из-за этого, так недовольно хмурит брови, когда смотрит на них. Ой нет, он ведь смотрит на меня. Что не так, Нил? Разве я не нравился тебе пару минут назад, когда ты защитил меня от Сэма-Стэна-Бена? Так почему я опять не нравлюсь тебе, Нил? Это таблетки делают тебя таким непостоянным? Тогда они мне ещё больше не нравятся. Я нравлюсь тебе, Нил, да или нет? Наверное, последнее стоит повторить вслух. Нил вряд ли умеет читать его мысли. Их умеет читать только Аарон. В самом деле умеет, представляешь, Нил? Как будто видит насквозь. Как будто слышит их в собственной голове так же чётко, как я. Как будто мы двое — один человек. Но повторить вслух Эндрю не успевает. Нил делает шаг в сторону и падает на одно колено, схватившись за грудь. Он что, решил сделать мне предложение? Отдать мне своё сердце, вырвав прежде из своей груди? Как романтично. Натали бы, наверное, понравилось. Она ведь девчонка, а девчонкам нравятся романтичные вещи. Но это перестаёт быть романтичным, когда Нил громко и крупно сплёвывает на пол, оставляя после себя кровавое пятно. Ещё одно, помимо тех, которыми он уже запачкал свою футболку. Это нехорошо. Эндрю тоже опускается перед ним на колено, укладывая его руку вокруг своей шеи. У их больничных рубашек длинные рукава и закрытые плечи, так что Нил совсем его не касается, когда Эндрю помогает ему подняться так. Будь это по-другому, ему было бы сложнее пойти на это, потому что Эндрю терпеть не может, когда его касается чужая кожа. Как если бы по его руке или волосам вдруг прополз бы гадкий слизняк, оставляя за собой липкую, неприятную дорожку. И Эндрю каждый раз хочется сорвать с себя это слизняка, прихлопнуть, задавить своим ботинком, чтобы это существо вновь не коснулось его кожи. Аарон, как-то, снова прочтя его мысли, назвал его лицемером, убивавшим слизняков, но злящимся, что из-за девочки умер его паук. Эндрю, не читая его мыслей, назвал его глупым. Паук приносит пользу, когда избавляется от толстых, противных мух, защищает от касания их грязных лапок. Как Эндрю. Слизняк не приносит с собой ничего кроме противной, вязкой слизи, от которой потом хочется отмываться часами, даже когда стёр целиком и полностью, потому что эта слизь впитывается в твои поры, в твою кожу, проникает в самую внутренность тебя. Как доктор Пруст. — Ай-яй-яй, что вы тут такое устроили? Разве так ведут себя хорошие пациенты? Помяни чёрта. Доктор Пруст входит в окружении десятка санитаров, которые сразу бросаются, кто куда: осматривать парней на полу (глупые, Натали уже сделала это), отбирать Нила у Эндрю, подходя осторожно, боязливо (глупые, я бы и так отдал его вам, чтобы вы вылечили его), подбираться к Эндрю с металлическими наручниками, когда забирают Нила (глупые, я ни за что не дам вам этого сделать). Доктор Пруст вот не глупый. Противный, как слизняк, но далеко не глупый. — Вы, мальчики, поступили очень нехорошо, — он качает головой из стороны в сторону, как болванчик. — Кажется, стоит увеличить дозу успокаивающих таблеток. Для вас обоих. — Мы просто защищались! — огрызается Нил, тихо, дёргаясь в руках санитаров, заставляя их остановиться в проходе. — Они первые захотели на нас напасть! Доктор Пруст медленно поворачивается к Нилу, одаряя его приторной улыбкой. Нил смотрит на него в ответ, сверля твёрдым взглядом, уверенный в своей правоте. Эндрю ловит себя на мысли, что ему его жаль. Он ещё не понял, что здесь он не может быть правым. Здесь он никто, преступник, «плохой мальчик». «Плохих мальчиков» никто не слушает, им никто не верит. Потому что «плохие мальчики» всегда врут, всё портят, всё ломают. «Плохие мальчики» могут сделать только одну хорошую вещь — признать, что они плохие, взять на себя вину и принять наказание. — Это я виноват, — говорит Эндрю, снова привлекая к себе внимание доктора Пруста, прячет руки за спиной, задрав повыше голову. — Это я начал драку. Он чувствует, как смотрит на него Нил. Так, будто Эндрю лжёт. Но Эндрю говорит правду. Он успел ударить первым, прежде, чем ударили бы Нила. Значит, драку начал он. Он «плохой мальчик». — Нил влез в это, чтобы защитить меня. А так он прямо божий одуванчик, — Эндрю хмыкает, растягивая химическую улыбку. — Только зря потратите таблетки. А они ведь наверняка недешёвые. — Почему ты его защищаешь? — Аарон недовольно шипит ему на ухо. — Вы оба влезли в это. Пусть он тоже получит наказание. Ты не должен страдать один за то, что сделали вы оба! Это просто несправедливо! Эндрю ничего ему на это не отвечает, продолжая глядеть на доктора Пруста. Эндрю давно не верит в справедливость. Не когда каждое утро, просыпаясь, видит своего брата-близнеца в одной с ним палате клиники для психически больных преступников. Аарон не псих, ему не нужно пить таблетки, его не таскают по врачам и терапиям. Аарон, очевидно, не может быть преступником, потому что более зашуганного и безобидного существа Эндрю себе представить не может. Но он всё ещё здесь, в этих стенах, наказан ими так же, как и Эндрю. И, если бы Эндрю мог, он бы не задумываясь взял на себя его наказание, чтобы Аарон вышел на волю. Но доктор Пруст на его предложение лишь с грустью покачал головой и сказал, что это невозможно. Но, может, доктор Пруст разрешит ему забрать себе наказание Нила. Эндрю на это надеется, приподнимаясь на носочках, как маленький ребёнок, заглядывает в задумавшееся лицо доктора. Нила уже нет с ними, его увели санитары обработать образовавшуюся рану, которую получил, защищая Рене и Эндрю. Эндрю хочет защитить его в ответ. Так ведь поступают друзья? Можно считать это неким ритуалом по началу их дружбы? Как думаешь, Натали, теперь он согласится быть моим другом? А, кстати, как ты согласилась быть моим другом? Почему я решил дружить с тобой? Эндрю уже не помнит. Наверное, можно будет спросить у неё самой, когда рядом не будет санитаров. Если, конечно, он не забудет и об этом. Таблетки такая отвратительная вещь. И даже не вкусная. — Хорошо, — наконец отвечает доктор Пруст, спустя, кажется, целую вечность. — Но только на первый раз. И только потому что за него поручился такой послушный пациент, — рука Пруста хлопает по плечу, пока взгляд вонзается Эндрю прямо между глаз. Каким-то образом он понимает, что это проверка, и ломать доктору Прусту пальцы снова сейчас не стоит. Эндрю должен доказать, что он в самом деле послушный пациент. Ногти одной руки расцарапывают запястье другой, и Эндрю думает, что лучше бы на этом месте сейчас была чужая шея. Он не знает, сколько времени проходит, когда ладонь доктора исчезает с него и он с довольной ухмылкой кивает ему в сторону выхода. Эндрю делает уверенный шаг в ту сторону, спиной чувствуя, как Натали посылает ему сочувственный взгляд, пока её саму уводят в её комнату. Эндрю не нужно, чтобы она сочувствовала, чтобы жалела. Он не верит в сожаления. Эндрю нужно только, чтобы она сама была в порядке. Чтобы Аарон был в порядке. Чтобы Нил, по возможности, был в порядке. Потому что Эндрю точно будет в порядке, безмолвно следуя за доктором Прустом в свою палату.