Четвёртый лишний

Открыть глаза у Эндрю получается не сразу. Сначала тело возвращает себе чувствительность, затем слух, а потом ещё минуту или две Эндрю просто лежит не шевелясь, не выдавая никак того, что он очнулся в надежде подслушать нечто важное. Но вокруг настолько тихо, что он всё же осторожно приоткрывает один глаз, осматриваясь вокруг. И обнаруживает две головы, свалившиеся на матрас в его изножье. Натали он признаёт сразу, а вот о личности второго человека не имеет никакого понятия. Рыжие пряди у корней, перемежающиеся с чёрными, подозрительно похожи на то, что он запомнил у изоляторов, прежде чем отключиться. Надо полагать, это и есть человек, померещившийся ему на фоне воющих сирен. Опершись на руки, Эндрю садится на кровати и тянется к чужой голове, аккуратно подталкивая её вбок, чтобы лучше рассмотреть спрятавшееся в его белой простыне лицо. Но едва он касается чужой макушки, как тут же с недовольным шипением отдёргивает ладонь обратно, пока на бледной коже краснеет след от удара. Незнакомый парень поднимает к нему лицо, и оба они застывают, словно персонажи мультика, поставленного на паузу. Эндрю ошарашенно смотрит на Нила, пока Нил не менее ошарашенно смотрит на него в ответ, глупо, совершенно по-кроличьи, моргая спросонья. — Извини. — Ты рыжий? Две фразы вырываются в унисон, и оба парня замолкают, вновь тупо уставившись друг на друга. Шестерёнки живо закручиваются в голове Эндрю, окончательно прогоняя сонливость, и в голове вдруг что-то щёлкает, напоминая о главном. Он вертит головой по сторонам в поисках Аарона, и с губ срывается облегчённый выдох, когда тот обнаруживается у стены, совершенно невозмутимый, как и всегда. Эндрю проходится взглядом по всей его фигуре, стараясь на глаз прикинуть, не пострадал ли он, но сделать это непросто. Длинные рукава и такие же длинные штаны больничной одежды почти полностью скрывают его тело под собой, и Эндрю вопросительно вскидывает бровь. Неужто не нашлось ничего, во что можно было переодеться? — В папашу пошёл, — доносится со стороны Нила, заставляя Эндрю снова повернуться в его сторону. Нил накручивает на палец несколько прядей, брезгливо морщась, пока разглядывает их. — Поэтому терпеть не могу свой натуральный цвет. Но ни одна краска не держится дольше месяца. — Обесцветить не думал? — вырывается вопрос прежде, чем Эндрю успевает как следует его обдумать, продолжая до сих пор размышлять об Аароне. — Мама пробовала однажды, — так же легко отвечает Нил, пожимая плечами. — Но оказалось, что эффект от него тоже не вечный. Каждый месяц подкрашиваться в тёмные цвета было и проще, и дешевле. Между ними снова повисает какое-то неловкое молчание, и Эндрю, выждав несколько секунд, отворачивается, начиная блуждать взглядом по комнате. Она не слишком большая, без окон и с одной дверью, из мебели только пара стульев да кровать, на которой они втроём развалились. — Мы здесь в безопасности, — говорит Нил, словно прочтя мысли Эндрю, и подтягивается на кровати, тоже усаживаясь на матрас. Эндрю подбирает ноги под себя, позволяя ему это. — Это место принадлежит ФБР. Они хотели держать меня близко к себе как важного свидетеля. Поэтому выделили мне эту комнату, притащили кровать, чтобы мог нормально спать по ночам. Не то чтобы это помогло, но было удобнее, чем заднее сидение машины или матрас с клопами, — он замолкает, бросив короткий взгляд на дверь позади себя, и возвращается к Эндрю. — Скоро они зайдут проверить, проснулись ли мы. Они попросят тебя сдать кровь и выступить свидетелем в суде. Натали уже дала своё согласие и на то, и на другое, но ты можешь отказаться от второго, если захочешь. — А от первого? — А что, грозный Эндрю Миньярд боится уколов? — уголок губ Нила дёргается вверх в весёлой усмешке, но она тут же меркнет под чужим тяжёлым взглядом. Хотя Эндрю не то чтобы даже зол. Скорее… растерян. — Как ты меня назвал? Нил делает глубокий вздох, кажется, и сам поняв, как облажался, и рвано выдыхает, соединяя вместе пальцы двух рук. — В план входило только моё спасение, но я отказывался уходить с Браунингом, пока тот не согласился взять и вас с Натали тоже. Остальные были злы, когда поняли, что произошло, но менять что-то было уже поздно. Поэтому они решили хотя бы поднять ваши личные дела, чтобы понять, с кем имеют дело и не нужно ли вас приковать наручниками к постели, чтобы вы никого не прирезали, — Нил недовольно фыркает. — Тупицы. — По документам моя фамилия Доу. Потому что такую фамилию носили все приютские дети, которых слишком долго не забирали. Или слишком часто возвращали. — Но по матери ты Миньярд. Эндрю Джозеф Миньярд. Последние три слова Нил произносит даже тише, чем остальные, но для Эндрю в повисшей могильной тишине комнаты они звучат подобно раскатам грома во время худшего из ливней. Он не уверен, боялся ли грозы в детстве, его память не сочла это важным настолько, чтобы сохранить получше, не дать проклятым таблеткам разъесть эту часть, но сейчас его определённо бьёт крупной дрожью, словно крупные горошины града опускаются на его спину вместе с холодным дождём. Он всегда знал, что у него была мать, это очевидно, откуда-то же он появился на свет. Но почему-то слышать об этом всё равно было невероятно странно и страшно. А ещё обидно. Пальцы с силой сжимают белую ткань простыни, Эндрю тяжело дышит, в унисон с истошным стуком сердца. Когда-то умершая в маленьком Эндрю детская грусть, сменившаяся смирением, во взрослом нём возродилась уже злобной яростью. Если у него взаправду была мать, почему она бросила его? Почему бросила Аарона? Неужели они не заслуживали её любви? Заботы? Что успели сделать ей два маленьких ребёнка, чем насолить, что она вот так бросила их и ушла, не попрощавшись? Эндрю не знал ни имени этой женщины, ни её лица, ни разу даже с ней не повстречался, но даже без этого страшно возненавидел её теперь. — Да или нет? — доносится до него тихий вопрос, и Эндрю на секунду выныривает из своих мыслей, взглянув на рядом сидящего Нила, на его выставленную вперёд руку, зависшую над его собственной, на его печальный, сочувствующий взгляд. Эндрю не нужно ни его, ни чьё-либо его сочувствие. Ему нужны ответы на его вопросы, нужно его украденное детство, материнская любовь и ласка. И, возможно, сейчас ему нужна рука Нила в его руке. Он молча переплетает их пальцы, притянув Нила к себе ближе, оставляя между их лицами считанные сантиметры. Это заземляет, успокаивает — знание, что если он не остановит поток собственной ярости, то она выльется на Нила, которому Эндрю не хочет причинять боль. Несколько секунд они сидят в тишине, пока Эндрю выравнивает своё дыхание, закрыв глаза, думает о чём-то приятном и успокаивающем. Заботливый голос Аарона звучит в голове громким фоном, пока перед глазами проносятся картинки мягкой улыбки Натали и рук Нила на его талии, когда он на прощание целовал его в темноте библиотечного уголка так, словно больше они не встретятся никогда. И ведь всё так и произошло, если бы Эндрю провалился, если бы не успел, если бы человек со шрамом не послушал его, списав на совпадение или бред. И Эндрю невольно сжимает руку Нила сильнее, намертво вцепляясь в неё своими пальцами, словно боится, что это не конец, что он может потерять его вновь. Он даже не понимает, что сделал это, пока не открывает наконец глаза, глядя на лицо Нила перед собой, искажённое болезненной гримасой. Но он не кричит и не вырывает руки, продолжая просто упорно смотреть на Эндрю, и лишь один облегчённый выдох срывается с его губ, когда Эндрю ослабляет хватку. Но не выпускает совсем. — Я хочу встретиться с ней, — говорит он строго. — Посмотреть ей в глаза и задать пару вопросов, — и пару раз ударить. Не настолько сильно, чтобы создать Нилу проблемы, но ощутимо, прежде чем навсегда вычеркнуть её из своей жизни. — Ты сможешь это организовать? — Не думаю, — качает головой Нил. — Только если вдруг ты не решишь увлечься некромантией. — Давно? — только и спрашивает Эндрю спустя несколько секунд. Ему даже не жаль, нисколько. Но мысленно он даёт этой женщине шанс оправдаться. Умереть при родах или в несчастном случае до того, как им с Аароном исполнилось достаточно лет, чтобы осознать себя в детском приюте. — Восемь лет назад. Она долгое время сидела на наркотиках. В конце концов они её и убили. — Тогда хорошо, что она никогда не была для меня примером. С губ Нила срывается короткий истеричный смешок, и он тут же прикрывает рот рукой, бросив на Эндрю извиняющийся взгляд. Но, видя, что тому всё равно, опускает её обратно, накрывая ей их с Эндрю сцепленные руки. Тот опускает взгляд, пару секунд рассматривая получившуюся конструкцию, прежде чем и свою руку уложить поверх. — Но у тебя осталась ещё вторая ветвь семьи, — Нил выдерживает паузу, дожидаясь, пока Эндрю снова посмотрит на него. — У твоей матери был брат, а у него жена, которым твоя мать, по-видимому, ничего не рассказала о тебе. И, если хочешь знать, моё мнение, оно и к лучшему. Из того, что я узнал, они религиозные фанатики до мозга костей и даже оборвали контакт со своим взрослым сыном, потому что тот оказался геем. А вот с ним у тебя больше шансов подружиться, — Нил приободряюще улыбается Эндрю. — Его зовут Ники, и сейчас он живёт в Германии со своим мужем, но я могу достать для тебя его номер, если хочешь. С каждым новым словом Нила Эндрю всё сложнее осмыслить и разложить по полочкам в своей голове всё услышанное. Он думает о своей новоприобретённой семье, стараясь переварить сам факт её существования. И больше всего о своём кузене. О таком же парне, брошенном своей семьёй, таком же дефектном, отвергаемом родителями, как Эндрю своим близнецом, но, кажется, счастливым, если судить по тому, как легко и радостно Нил говорит о нём. Эндрю ловит себя на мысли, что завидует. Что хочет так же. И что, вероятно, не сможет. Его кузену пришлось оттолкнуть своих родителей, тех, с кем он провёл всю свою жизнь, ради того, чтобы быть тем, кто он есть. Эндрю придётся сделать то же самое с Аароном, если он однажды рискнёт повторить. А отказаться от Аарона Эндрю не готов. Слишком многое прошли они вдвоём, слишком многое связывает их вместе. Любовь придёт и уйдёт, а Аарон дал обещание, что будет рядом навсегда. И верить Аарону у него причин больше. Но и руку Нила он всё ещё не хочет отпускать, даже если Нил его не любит, всё равно Эндрю желает удержать его рядом как можно дольше. Тем более, что и Нил его отпускать не спешит, как и отводить взгляд. Эндрю тонет в глубокой голубизне его глаз, про себя отмечая, что с рыжими волосами они смотрятся даже красивее. Словно между собой мешаются огонь и вода, две противоположности, инь и янь, образуя идеальный, гармоничный союз. Да и весь Нил сейчас в глазах Эндрю и есть идеал, совершенство, великолепный настолько, что, кажется, будто Эндрю взаправду его выдумал, нафантазировал себе под влиянием книг Натали о возвышенной любви и эффекта от таблеток. Током прошибает эта неожиданная мысль, и Эндрю вдруг понимает, что не улыбается. Что ни улыбнулся ни разу с тех пор, как они с Нилом заговорили. Что прошёл, кажется, целый день с тех пор, как он последний раз пил «добрые» таблетки, может, даже больше, и никто не принёс ему новые. Потому что некому — здесь нет доктора Пруста, нет Истхейвена. Нил правда вытащил их, их всех. Только сейчас Эндрю осознаёт это в полной мере, и взгляд его со спокойного меняется на неверящий, пока он продолжает смотреть на Нила. В голове вновь всплывают его брошенные, словно невзначай, слова. Но я отказывался уходить с Браунингом, пока тот не согласился взять и вас с Натали тоже. Он мог этого не делать. Он мог бы просто сказать утащить себя тому агенту, бросив его и Натали там, у изоляторов. Натали никогда бы не угналась за ними, ослабленная и с Эндрю на руках, потому что она никогда бы не сбежала, бросив Эндрю и Аарона, — и это Нил знал тоже. Но он сделал это, забрал их с собой, сдержав данное однажды слово. Эндрю хочется бросить это Аарону в лицо, но тому хватает и одного полученного от него взгляда, чтобы фыркнуть с раздражением и отвернуться, молча признавая своё поражение. А ещё Эндрю понимает, что ему хочется поцеловать Нила, сильно, долго и горячо, как никогда прежде. От долгой ли разлуки, от нахлынувшей ли благодарности или просто за то, что он существует, он не знает. Возможно, всё вместе. Но нельзя. Нил сказал твёрдое «нет» однажды и, очевидно, не поменял своего мнения. Поэтому Эндрю не рискует повернуться к нему обратно, не желает искушать себя видом побледневших губ в жалких сантиметрах от его собственных, доверием и нежностью в чужих голубых глазах, неотрывно глядящих на него. Вместо этого Эндрю переводит свой взгляд на Натали, слабо тормошит за плечо, призывая проснуться, чтобы не оставаться с Нилом наедине — Аарон не в счёт. И в этот раз по рукам получает уже он сам, пока Натали кулаком протирает сонные глаза. Эндрю усмехается мысленно тому, как у них всех совпала эта привычка, — Аарон снова не в счёт, пока Эндрю не застанет хоть раз его спящим. — Как ты себя чувствуешь? — первым делом спрашивает Натали, тоже забираясь на матрас, не без помощи Нила, и по-доброму хихикает, замечая их с Эндрю сцепленные руки. — Хотя, видимо, неплохо. — Со страхом ожидаю исполнения угрозы про уколы, — парирует Эндрю. — О, не беспокойся, это совсем не больно. — В прошлый раз я от него едва не умер. — Я бы не позволила им тебя убить. И Нил тоже, — Натали кивает на Нила, и Эндрю так же кивает в ответ, но не поворачиваясь. — Он едва не подрался с тем парнем со шрамом, когда тот отказался брать нас с собой. — Но без тебя не выбрался бы вообще никто, — фыркает Нил, покосившись на Эндрю с озорной улыбкой. — Она уцепилась за Браунингом, когда тот отделился от остальных, и помогла ему найти, где меня держат. А потом нашла ещё и комнату с медицинскими халатами, чтобы легче было затеряться в толпе, когда он врубил сирену, и провела к запасному выходу. Кажется, теперь не я его любимчик, — он театрально вздыхает. — Как жаль, как жаль. — Ты можешь быть нашим любимчиком, — миролюбиво предлагает Натали. — Моим и Эндрю. Да, Эндрю? — Он уже, — доносится до Эндрю бурчание Аарона, и Эндрю кидает ему еле заметный жест средним пальцем, кивая Натали. В этот момент входная дверь с тихим стуком распахивается внутрь, и все взгляды оказываются устремлены на человека со шрамом. Тот внимательно осматривает всех троих сидящих на кровати, останавливаясь на Эндрю, и призывно машет рукой. — Полагаю, тебе уже успели всё объяснить. Пошли. Руки Нила всё же отпускают его, и Эндрю удерживает себя от того, чтобы тут же не притянуть их обратно. Откинув одеяло в сторону, он опускает ноги на пол и подходит ближе к человеку со шрамом. Тот тянется схватить его за руку, но Эндрю не даёт ему этого сделать, отступая назад. Человек со шрамом выгибает вверх бровь, продолжая тянуть руку к нему, пока Эндрю продолжает волком глазеть на него. — Не трогай его, Браунинг, — доносится со спины голос Нила, и они вместе с Натали подходят к нему с двух сторон. — Он не станет сбегать или буйствовать. — Его дело говорит об обратном. — А моё дело говорит, что я убила троих своих насильников, — встревает Натали. — Однако я здесь и даже без наручников. Эндрю скашивает взгляд на Натали, проходясь им по её непривычно грубому выражению лица, изучает её профиль. Он понимал, что она не святая, раз уж застряла с ним в Истхейвене, но… Сразу трое? Признаться, он удивлён. Но не более. Девушка, поймав его взгляд, тут же стирает со своего лица строгое выражение, приподняв один уголок губ в извиняющейся улыбке. — Ты никогда не спрашивал. — Потому что меня это и не волнует. — Спасибо, — выдыхает Натали, улыбаясь теперь обеими сторонами лица. Эндрю лишь пожимает плечами, отворачиваясь обратно. — Я вам не мешаю? — саркастично уточняет Браунинг, но руку всё же убирает, пряча в карман. — Пойдёмте уже. Он разворачивается и первым уходит в коридор, задавая путь, по которому следуют они четверо. Эндрю делает вид, что ему абсолютно всё равно, однако незаметно пытается осмотреться, запоминая планировку и расположение дверей и окон. Пускай его и заверили, что здесь может быть безопасно, но не так давно память Натали об устройстве Истхейвена спасла им жизнь. В какой-то момент Эндрю чувствует на коже чужой взгляд, понимая, что всё же был не так скрытен, как думал, и поворачивает голову в ту сторону. Нил, поймав его ответный взгляд, тоже слабо улыбается, безмолвно стараясь его убедить, что всё в порядке. Не то, чтобы Эндрю не верил Нилу… Но ведь перед ним сейчас и не Нил, верно? — Какое твоё настоящее имя? — спрашивает он тихо, чтобы не услышал Браунинг. Натали, идущая рядом, на секунду скашивает взгляд в их сторону, но тут же отворачивается обратно. — Натаниэль, — отвечает Нил, помедлив несколько секунд. Впрочем, Эндрю списывает это скорее на его старые шрамы, чем на ложь. — Но лучше и дальше называй меня Нилом. Не люблю это имя. — Тоже из-за отца? — быстро догадывается Эндрю. — Он дал тебе своё? — Почти. Его самого звали Натаном, — Нил выдерживает недолгую паузу, словно решая, стоит ли продолжать, но всё же добавляет. — И он был не просто домашним тираном. Он был бандитом. Работал палачом для одной известной мафиозной семьи. Измазал руки по локоть в крови. — Многое объясняет о тебе, — просто отвечает Эндрю, не моргнув и глазом. Нил странно вздрагивает, словно от удара током, бросая на него жалостливый взгляд, и Эндрю приходится пояснить. — Я не считаю тебя таким же уродом, как он. Я про то, как это, — он кивает на торс Нила, скрытый под синей рубашкой. — Так долго могло сходить ему с рук. И почему твоя мать выбрала терпеть до последнего, прежде чем дала дёру. — Ааа, — тянет Нил с пониманием, тоже опуская взгляд вниз, и с губ его срывается тяжёлый вздох. — Да. Точно. Разговор обрывается на этой ноте, и Эндрю отворачивается обратно, обнаруживая, как тихо проскользнула мимо него Натали, оказавшись сильно впереди, бок о бок с Браунингом. Видимо, решила дать им немного пространства. Как это мило с твоей стороны, добрая христианка. Оставшуюся часть пути до медицинского кабинета они проходят молча. Эндрю усаживают на стул с чёрной обивкой, перетягивают руку жгутом и велят гонять по ней кровь. Эндрю делает, что сказано, и, к огорчению Нила, даже не вздрагивает, когда под кожу вгоняют иглу. Он достаточно проходил через заборы крови и в Истхейвене тоже, чтобы бояться такой мелочи. Когда набирается почти что полная пробирка, женщина-врач молча протягивает ему ватку, и Эндрю прижимает её к ране, сгибая руку в локте, поднимается со стула. — Это всё? — спрашивает он, подняв глаза к Браунингу. — Ещё нужно заполнить согласие на дачу показаний в суде, — безэмоционально рапортует тот, но, получив сильный тычок в бок от Нила, всё же добавляет, закатив глаза. — Но это уже по желанию, и ты можешь отказаться, если захочешь. Хотя всем будет лучше, если ты согласишься. — Я подумаю над этим, — тем же тоном парирует Эндрю, поворачиваясь к своим друзьям, особенно задерживая взгляд на Аароне, прежде чем снова обернуться к Браунингу. — А нормальная одежда у вас закончилась на втором комплекте? — Всё, что нужно, спрашивай с них, — отмахивается от него Браунинг, ткнув в сторону Нила и Натали. — С твоими друзьями уже успели провести все нужные беседы, пока ты дрых, так что пусть сами тебе всё расскажут и покажут. Только не забывайся, — взгляд его становится строже, а тон жёстче. — Вы двое здесь только потому, что нам нужны свидетели, а ходите без конвоя лишь по милости Веснински, который за вас поручился. Будешь путаться под ногами или творить какую-то хуйню — это быстро изменится. Эндрю не успевает выдать в ответ какую-нибудь остроту, потому что его опережает забурчавший от голода живот, напоминая, что Эндрю не ел со вчерашнего утра. Эндрю опускает взгляд, осуждающе смотря на собственное тело, так подло его предавшее. — Вроде как мы сошлись на том, что я Джостен, — язвит Нил вместо него и недовольно складывает руки на груди, в отвращении скривившись. — Когда ты уже перестанешь меня так звать? — Как только мы закончим это дело, и я наконец смогу забыть о вашей треклятой семейке, как о страшном сне. И о тебе, в частности. Нил отнимает одну руку от груди, ткнув агенту средний палец, но Натали тут же мягко опускает её, бросив на него предостерегающий взгляд. Нил на это лишь недовольно закатывает глаза, всем своим видом показывая, что в гробу он видел любые манеры и приличия. Но, стоит ему повернуться к Эндрю, любое недовольство сходит с его лица, а губы растягиваются в глупой улыбке, когда он жестом подзывает его следовать за собой. Эндрю подчиняется, так же не проронив и слова. Но едва они переступают порог, Натали требовательно дёргает Нила за рукав, заставляя его повернуться лицом к ней и пригнуться, что-то быстро и тихо шепчет ему на ухо. Улыбка медленно сползает с лица Нила, а поверх глаз падает глубокая тень, когда он ловит подозрительный взгляд Эндрю, направленный на них двоих. Натали замечает его тоже, поджимает стыдливо губы и спешит отвернуться, выжидающе глядя на Нила. — Давай ты, — только и произносит он, помолчав прежде несколько секунд, что-то обдумывая. — Ты знаешь его дольше, чем я. Так будет честно. — Что будет честно? — нарочно громко окликает их Эндрю, делая решительный шаг вперёд, изучающим взглядом проходится по своим друзьям. Натали на секунду прикрывает глаза, глубоко втягивает носом воздух, и согласно кивает Нилу, отворачиваясь насовсем, делает шаг навстречу Эндрю. — Ты должен кое-что знать, — она приглашающе протягивает ему руку. — Пойдём. Я всё тебе расскажу, но только не здесь. Не хочется лишних ушей. — А я принесу нам еды, — отзывается Нил. — Что будете? — Маленькую пиццу, — отвечает Натали, не задумываясь. — И яблочный сок. Эндрю? Эндрю молчит где-то с полминуты переводя взгляд с Натали на Нила и обратно, хмурит в задумчивости брови. Они знают что-то, чего не знает он. Что-то из его прошлого, полустёртого и запрятанного даже от него самого его беспокойным разумом… и Аароном. Эндрю переводит взгляд на брата, в вопросе склоняя голову набок. Но тот выглядит почти невозмутимым, безотрывно смотря на него в ответ, словно сам ждёт от него какого-то ответа. Словно не боится совершенно, что сейчас всплывут наружу тайны, что он так долго пытался скрыть. Как будто смирился, так просто принимает этот факт. Или даже немного… рад? — Эндрю? — окликает его Нил, отрывая от размышлений. — Что-нибудь сладкое, — отвечает он, не оборачиваясь. — Давно ничего такого не ел, хочу вспомнить вкус. А Аарон… — он замолкает, продолжая сверлить близнеца вопросительным взглядом. — Мне не нужна еда, — отвечает тот невозмутимо. — Я уже говорил. — Ему тоже пиццу. Нил молча кивает и разворачивается, уходит к ближайшей лестнице, пока Эндрю с Аароном следуют за Натали в их временное пристанище. Переступив порог комнаты, Натали первым делом подходит к прикроватной тумбочке с кучей отсеков-ящиков, открывает самый нижний из них, выкладывая на кровать простой комплект одежды: чёрная футболка с просторными длинными рукавами и такие же штаны. Эндрю снимает с себя больничную одежду, пропахшую Истхейвеном, и, не церемонясь, сбрасывает её прямо на пол, переодеваясь во что-то человеческое. Натали тем временем открывает уже другой ящик, на этот раз самый верхний, и Эндрю ждёт, что оттуда она вытащит одежду для Аарона. Но вместо этого на кровать приземляются две небольших бумажных стопки, каждая скреплённая парой степлерных скоб по бокам. Взгляд Эндрю поверхностно проходится по ним обеим, цепляясь за фотографию Натали на верхнем листе. Она там значительно моложе, примерно возраста Эндрю сейчас, совсем ещё девочка. Впрочем, она и теперь едва ли выглядит на свои двадцать два — если, конечно, не врёт — во многом из-за худобы и роста, едва обгоняя Эндрю на полголовы. Взгляд спускается ниже, не найдя в графе имени ничего для себя нового, цепляется за следующую строку, где творится какой-то бардак. Несколькими грубыми движениями чёрной ручки перечёркнуто печатное «Шилдс», а над ним аккуратным почерком выведено «Уокер». — Это фамилия моей старой подруги, — раздаётся над ухом, и Эндрю отрывает взгляд от бумаги, поднимая его к Натали. Та присаживается рядом с ним на кровать, подбирая под себя ноги, с какой-то странной печалью глядя вниз. — Той, что показала мне, что существует не только путь мести и злобы, и привела меня к вере. Сделала той, кто есть я сейчас. Эндрю молча кивает, протягивая бумаги Натали. Он не спрашивал, ему совершенно безразлично, как Натали хочет, чтобы её называли. Но если она хочет ему рассказать, он выслушает. Как и всегда. — Она была журналисткой, — продолжает Натали, перебирая между пальцев белоснежные листы, сгибая и разгибая уголки бумаги. — Смелой и несгибаемой, с сильным чувством справедливости и готовая на любые жертвы ради того, чтобы донести людям правду, и потому постоянно мешалась под ногами у тех, кто этого не хотел. Истхейвен привлёк её внимание своей историей: психиатрическая лечебница для преступников, выстроенная на деньги не государства, а частных лиц — семьи Морияма. Эти люди владели огромным количеством бизнес-предприятий по всей стране и, конечно, и раньше совершали акты крупной благотворительности детским приютам или во всемирные фонды, поддерживая свой имидж, однако сама идея Истхейвена выбивалась из этого ряда. Она сумела проникнуть на территорию лечебницы как санитарка, чтобы изнутри попытаться понять, что скрывает это место, и её приставили ко мне. И в первый же день я её едва не придушила. Она замолкает, поднимая глаза на Эндрю. Губы её снова сжаты тонкой полоской, пальцы замирают, зажав между собой несчастный измятый уголок, а всегда мягкий взгляд теперь намертво вцепляется в человека напротив, настырно выискивая что-то в его лице. — И что тебя остановило? — только и спрашивает Эндрю, абсолютно безразличным тоном, склонив голову набок. — Удар локтем под рёбра, — с губ Натали слетает короткий смешок. — Моя оплошность. Решила, что эти ребята в халатах не могут представлять опасности для того, кто восемь лет проторчал в банде, и не стала прикрывать тылы. — Но она была не человеком в халате, — холодно комментирует Эндрю и, подумав, добавляет. — Не должна была им быть. — Не должна. Поэтому им и не была, и так и не стала. Я была уверена, что она настучит моему лечащему врачу, но она этого не сделала, а утром вела себя так, будто ничего не было. Потом после обеда пришла со мной поговорить, а после ещё несколько раз, когда у неё выдавалось несколько свободных минут. — Разве им можно было с нами говорить? — Никто не запрещал, лишь предупреждали, что за последствия они отвечают сами. Но большинство и так не хотели. А Стефани продолжала приходить и трещать в пустоту, рассказывая о своих детских питомцах, о других штатах и странах, где успела побывать, о любимых фильмах и книгах, пока однажды я ей не ответила, — слабая улыбка снова проступает на губах Натали от приятных воспоминаний. — Спросила, может ли она принести мне книгу, про которую рассказывала. Подумала, что что угодно будет лучше, чем молча пялиться на голые стены палаты. Тогда она взяла с меня слово, что я не сбегу, и показала, где находится библиотека. А потом бегала ко мне уже туда, потому что я вылезала из неё только чтобы поесть или отправиться на отбой. Натали замолчала снова, но Эндрю видел по её взгляду, устремлённому будто в никуда, что это ещё не конец. Что она просто собирается с силами. Свою папку он пока трогать не горел желанием. Он хотел узнать, что скрывают эти страницы, очень хотел, но Натали ещё не закончила. Со своего места он мог зацепить взглядом лишь фотографию и буквы имени-фамилии, напечатанные крупным шрифтом. Вот только после уже знакомого «Эндрю Джозеф» шло вовсе не «Миньярд», а «Спир». Не слишком ли много фамилий сделали для парня, у которого и семьи-то нет? Это уже третья. А если ещё соберутся менять документы, как Нилу? Будет ли четвёртая? Дадут ли её выбрать самому? Или навяжут какую-то идиотскую, какая больше понравится им? — Ты уже, наверное, понял, что я не всегда была спокойной и тихой, — наконец продолжает Натали, тяжело выдохнув. — Совсем нет. Когда меня только заперли в Истхейвене, я ненавидела всех вокруг. И тех, кто остался снаружи, и тех, кто оказался со мной внутри. И те, и другие причиняли мне боль, делали со мной вещи, которые я не хотела, просто по-разному. Стефани стала первой, кого я смогла перестать ненавидеть, первой, кому я смогла доверять — потому что она сама доверилась мне. Рассказала, почему она здесь, своё настоящее имя, рассказала про своего Бога, — Натали зарылась рукой под свою рубашку, вытащив оттуда маленький крестик на серебряной цепочке. Эндрю потратил несколько секунд на то, чтобы изучить вещицу со всех сторон, прежде чем вернуть взгляд к Натали. — И давно это у тебя? — Очень, — кивнула Натали. — Он тоже принадлежал Стефани. Она отдала его мне, уверенная, что я смогу найти утешение в её религии, в прощении и принятии. Она посоветовала мне не надевать его на шею, а лучше держать в кармане, чтобы было сложнее у меня его заметить. Сказала, что мне он нужнее, что, пока он у меня, Бог и его ангелы будут охранять меня от всех невзгод, — её пальцы сжали крест сильнее, а на лицо снова опустилась тень. — Ей стоило оставить его себе. Может быть, тогда всё стало бы иначе. — Её поймали, — констатировал Эндрю, и Натали, секунду помедлив, кивнула в подтверждение. — Она сделала меня не только своей подругой, но и своей подельницей. Она искала зацепки и улики среди персонала, я — среди больных. Сначала из эгоистичной надежды, что её статья подорвёт авторитет Истхейвена, и я смогу выбраться на свободу. Потом — просто потому, что хотела помочь ей довести дело до конца, неважно какой ценой. Она была единственной, кто действительно хотел помочь мне в том месте, она спасла меня: от изолятора, от тяжёлых препаратов и собственных демонов. И я хотела помочь ей в ответ, вернуть долг. Но её поймали, когда она рылась в ящике одного из докторов, и отправили в изолятор, накачивали экспериментальными веществами, пока они не убили её, и её мёртвое тело не увезли прочь. Я пыталась её спасти, пыталась взломать дверь её комнаты, но она приказала мне уходить, — голос Натали дрогнул, впервые за всё время, и Эндрю, не задумываясь, придвинулся ближе. Схватил её за голову, прижав макушкой к своему плечу, за секунду до того, как с чужих губ сорвался первый всхлип. — Она хотела… Чтобы выжила хотя бы одна из нас… Чтобы это… это была я… — Натали поднесла кулак к лицу, обтерев им то ли слёзы, то ли сопли, всхлипнула снова. — Сказала дождаться… Дождаться, пока не появится кто-то… такой же, как она… Она сказала, что такой человек обязательно появится… Что добро всегда побеждает зло, свет — тьму, а Бог — Дьявола… Сказала мне набраться терпения и дождаться… А потом… потом помочь ему так же… так же, как ей, — она всхлипнула в последний раз и глубоко втянула ртом воздух, медленно выдохнула. Повторила это ещё несколько раз, пока не перестала дрожать поверх плеча Эндрю, не отстранилась от него, выпрямившись и утерев кулаком покрасневшие от слёз глаза. Эндрю же продолжал молчать, не проронив ни слова утешения или поддержки. Они тут были не к чему. Потому что предсказание Стефани сбылось. Потому что у них появился Нил, потому что они трое уже спасли друг друга, уже сделали всё, что могли. Натали справилась. Она победила. Исполнила то, чего ждала эти долгие годы, запертая внутри ужасающих белых стен Истхейвена. — До Нила были другие, — спустя минуту молчания вновь заговорила Натали. — Но они не искали правды, они просто хотели сбежать. В этом я не могла им помочь, лишь старалась сделать их существование там более радостным, чем оно было на самом деле, чтобы выбить эту мысль из их голов. Делала то же, что однажды сделала Стефани для меня, — помогала найти им свет, спрятанный под слоем их внутренней тьмы. С кем-то получалось. С кем-то нет, и они сами уходили от меня, считая глупой или слабой. Кто-то уходил против воли, когда всё же пытался сбежать и был пойман. — Внутри меня ты тоже увидела свет? — Ты его никогда и не прятал, — слабо улыбнулась Натали. — По крайней мере, передо мной. Просто ты этого, кажется, не помнишь, — улыбка её становится грустной, но она быстро взмахивает головой, прогоняя нахлынувшую было тоску. — Меня вырубило после первого приёма новых таблеток на завтраке в столовой, и я свалилась лицом прямо в тарелку с утренней кашей. Проснулась от того, что какой-то парень решил меня такую облапать. А потом появился ты, ударил его в челюсть и выбил два зуба, а потом пригрозил, что, если он кому-то расскажет, выбьешь и остальные, — Натали тихо хихикает, словно правда видит в этой истории что-то забавное. — А мне сказал, что стоит найти охранника, если и дальше планирую засыпать, где попало. И я предложила тебе им стать. — И я согласился? — Эндрю скептически вскидывает бровь. Напрягать память он не видит смысла, тем более, что история Натали звучала достаточно правдоподобно. — С условием, что я буду брать еду не только себе, но и вам с Аароном, потому что тебе слишком лень стоять в очереди. Да, это определённо было на него похоже. Эндрю одобрительно кивает, но тут же напрягается, заметив, как снова отчего-то помрачнело лицо Натали. — Ну, хватит уже обо мне. Я ведь так тебе ничего и не рассказала, — её рука тянется к бумагам Эндрю, глаза бегают по строчкам, что-то старательно выискивая, пока взгляд её наконец на замирает ближе к середине листа. Зажав палец на нужном месте, она поворачивает досье обратно к Эндрю. — Ты понимаешь, что здесь написано? И что это означает? Эндрю щурит глаза, вчитываясь в указанном месте. «Основной диагноз: Шизофрения. Выраженные симптомы: нарушение логики мышления и речи, дезорганизованное, агрессивное поведение, слуховые и визуальные галлюцинации». — И что дальше? — он поднимает глаза от бумаги к Натали, вопросительно склонив набок. Девушка молчит какое-то время, обречённо глядя на него, и Эндрю даже протягивает вперёд руку, щёлкая пальцами перед её лицом, чтобы привести подругу в чувство. — Я… прости… — она тяжело выдыхает, на мгновение прикрыв глаза, сжимает крепко кулаки. — Нелегко говорить об этом. Тем более, когда столько времени тебе об этом врала. Кажется, Нилу стоило пойти с тобой вместо меня. Он бы справился лучше. — Врала о чём? — Эндрю напрягается, сминая в руке свои листы. — Натали… — Аарон, — выпаливает Натали, не дав ему договорить, распахивает глаза, судорожно бегая взглядом по его лицу. Но, так и не дождавшись от него ничего стоящего в ответ, она с явной неохотой продолжает. — Он сейчас здесь? Эндрю хмурится в недоумении, оглядываясь вокруг, но Аарон всё так же стоит у двери, сложив на груди руки. И взгляд у него такой же, как у Натали сейчас. Обречённый и потерянный. Эндрю не нравится, когда кто-то из семьи или друзей выглядит так. А ещё ему не нравится не понимать чего-то важного, что знают все вокруг, кроме него. Так что сейчас он зол вдвойне. — Судя по твоему взгляду, здесь, — кивает сама себя Натали, поворачиваясь в ту же сторону, куда смотрит Эндрю. Ещё несколько секунд чужого молчания кажутся Эндрю грёбанной вечностью, и он уже почти готов начать кричать, требуя ответы, когда Натали всё же решается продолжить. Но больше на него не смотрит. — Тебе никогда не казалось это странным? Что мы с тобой постоянно о чём-то болтали, важном и неважном, но я ни разу за все эти годы не заговорила с Аароном. Что никогда не отдавала книги для него ему же в руки — только тебе. Что, рассказывая о нашем побеге, упомянула всех, тебя, Нила, того агента, но ни слова не сказала о том, что делал в это время Аарон. Эндрю лишь пожимает плечами. А что бы он мог сделать? Он трус и слабак, полный ноль во всём, включая даже человеческое общение. Ему даже интересно, что за психоболячка делает это с ним. Не может же его, Эндрю, брат просто без причины быть таким слабохарактерным. — На него тоже насобирали досье? — он поворачивается обратно к Натали, бросает короткий взгляд на кровать, проверяя, не окажется ли там третьей стопки. — Где оно? — Его нет, — ровно отвечает Натали, всё ещё не отрывая взгляда от стены, к которой прислонился его брат. Она опять смотрит куда-то мимо него, хоть и близко. — Нил сказал, что они нашли информацию на всех нас, потому что боялись до усрачки, — Эндрю всё ещё никак не меняется в лице, но про себя злорадствует такой формулировке. Когда соберётся устраиваться на работу, обязательно впишет в своём резюме «пугаю одним своим видом даже федералов, так что не стоит резать мне зарплату». А сколько вообще зарплата у охранника? И почему именно охранник? Ну, во-первых, не нужно лишние пять лет тратить на универ. Для такой работы много мозгов не надо. Во-вторых, опыт работы уже имеется. В-третьих… Впрочем, первых двух уже достаточно. — Но они не могли найти информацию о том, кого не существует. Эндрю выбивает из мыслей мгновенно, и он несколько раз тупо моргает, глядя на Натали. Та тяжело вздыхает, наконец поворачиваясь к нему, и от её вида Эндрю передёргивает даже сильнее, чем от прошлых её слов. — Повтори, что ты сейчас сказала, — едва ли не шепчет он, глядя в её почти что мёртвые глаза. — Его не существует, — выдыхает Натали. — Ты болен, Эндрю. Ты шизофренник, у тебя могут быть галлюцинации. Но тебе никто никогда об этом не говорил, никто никогда тебя не лечил. До Истхейвена всем было плевать, в Истхейвене — тоже. Поэтому ты просто не понимаешь, что иногда видишь то, чего нет, — потому что ты видел это всю свою жизнь, и просто привык, что это часть твоей реальности. Эндрю кажется, что Натали сейчас разговаривает с ним через глубокую толщу воды, потому что он едва понимает, о чём она. Допустим, он правда, как она сказала, шизофренник, больной — это объясняет Истхейвен. Допустим, всем правда столько лет было на это плевать — в это поверить было легко. Но Аарон… При чём тут, чёрт возьми, Аарон? — Ты сам знаешь, при чём, — слышит Эндрю собственный голос и поднимает глаза к двери, к Аарону, облокотившемуся на стену. Его взгляд всё такой же мрачный и пустой, только руки теперь не сложены на груди, а свешены по бокам, колышась, как листья на ветру. — Ты не глупый, Эндрю. Ты всё знаешь, всё понимаешь. Но просто боишься признавать. Боишься снова остаться один. — Подзови его к себе, если ты мне не веришь, — продолжает Натали, печально посматривая на него из-под ресниц. — Пусть он подойдёт ближе. И попробуй его коснуться. Обнять, взять за руку, хотя бы просто коснуться рукой его лица. Попробуй сделать это. Эндрю молчит несколько секунд, тупо пялится на Аарона перед собой, ни о чём не думая. Вернее сказать, ни о чём не задумываясь. Очень стараясь ни о чём не задумываться. Но в один момент он всё же резко подрывается с места, быстрым шагом подходит к Аарону, не давая ему шанса сбежать, протягивает вперёд руку, чтобы схватить за горловину больничной рубашки, притянуть к себе ближе, заглянуть с вызовом в эти мёртвые глаза… но хватает один лишь воздух. В замешательстве пялится на свой сжатый кулак, затем поднимает взгляд на Аарона, не сдвинувшегося с места, смотрящего на него тем же обречённым взглядом, и пробует ещё раз. В этот раз тянется схватить за ткань рукава, но снова сжимает между пальцев одну лишь пустоту. Ещё попытка — цапнуть за волосы — и снова провал. Замешательство внутри него мешается со злостью, скрипят друг об друга крепко сжатые зубы, и в этот момент рядом открывается дверь, сразу привлекая на себя всё гневное внимание Эндрю. Нил замирает на пороге с подносом в руках, несколько секунд пристально его изучая, прежде чем отвернуться к Натали. — Знает? Натали молча кивает и встаёт с кровати, подходя ближе. Схватив с подноса маленькую пиццу и упаковку яблочного сока, она бросает последний печальный взгляд на Эндрю, прежде чем выйти в коридор. — Поговори и ты с ним. Потому что я не могу, — успевает шепнуть она Нилу, прежде чем закрыть за собой дверь, оставляя их троих внутри. Или двоих. Нил тяжело вздыхает и кивает Эндрю в сторону кровати, опуская на матрас свой поднос, садится рядом сам. Эндрю недоверчиво и злобно смотрит на него в ответ, переводит свой взгляд на поднос, замечая там какой-то салат, что Нил придвинул к себе ближе, и две булки со сладким кремом. И никакой второй пиццы. Никакого второго комплекта одежды. Никакого досье. Ничего для Аарона. Как будто его в самом деле не существует. Эндрю снова поворачивается к брату, снова тянет к нему руки, не отрывая взгляда, не моргая. Так не бывает. Он просто увернулся. Отошёл. Оказался дальше, чем должен был. Под таблетками Эндрю иногда путал время, часто путал порядок событий. Почему тогда он не может ошибаться и в расстоянии тоже? Даже если не под таблетками. Он же больной, верно? Так сказала Натали. Так говорит его досье. Так говорил доктор Пруст, в конце концов. «Ты болен, Эндрю. Но я обязательно тебя вылечу» Так какого чёрта ты меня не вылечил?! Почему мой мозг продолжает играть со мной в игры?! Почему я не могу даже коснуться своего брата, когда он вот так рядом? Почему Натали и Нил говорят, что его нет? Может, их слова и есть галлюцинация? Может, сами они галлюцинация? ФБР, побег — может, это всё затянувшееся видение? Или сон. Кошмар. Даже если Эндрю давно не снится даже кошмаров, может, это первый за много лет. И сейчас Эндрю проснётся, вскочит на своей кровати и посмотрит вбок, на Аарона, который, как всегда, проснулся ради него. И Эндрю подойдёт к нему и обнимет. Он никогда не обнимал Аарона. Аарон никогда об этом и не просил. Но сейчас об этом просит Эндрю. Он жмурит глаза, надеясь, что так сон кончится быстрее. Он очень хочет, чтобы этот сон поскорее кончился. Он почти готов об этом умолять. Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста… Чья-то ладонь ложится ему на спину, и Эндрю вздрагивает, резко оборачиваясь. Кулак, сжавшийся сам собой, уже летит в лицо Нилу, но тот уворачивается и отступает на шаг, убирая руку. Ту, которую Эндрю чувствовал удивительно отчётливо. Значит, уже не сон. Он снова пытается тянуться к Аарону, но чувствует лишь холод серой стены, пока брат всё продолжает так же бессмысленно существовать перед его глазами. Эндрю начинает надеяться, что Нил — монстр в его кошмаре, и вот-вот наконец его убьёт, чтобы он мог проснуться в холодном поту. Но Нил молча возвращается на кровать, к оставленному на ней подносу, жестом подзывает Эндрю к себе. Эндрю движется, как во сне, опускается рядом, хватает сладкую булочку. Жидкий крем пачкает его пальцы, но Эндрю игнорирует это, откусывая. Может быть, по крайней мере внутри есть яд, и это монстр убивает так. Но внутри только мягкий хлеб и сладкая начинка, более чем реалистичные. В разы более реалистичные, чем Аарон. — Вы мне врали. Оба, — выдыхает он, глядя на Нила, но уже даже без прежней злобы. У него не осталось на неё никаких сил. — Только Натали. Меня попросили лишь не разоблачать эту ложь. И я этого не делал. — Ты не сказал мне правду. Это ничем не лучше обычной лжи. — Ты сам не хотел знать правду. Она всегда приносила тарелку для Аарона. И всегда уносила её такой же полной, как и брала. И за всё время ты этого не заметил? Да. Эндрю никогда на неё не смотрел. Потому что беспорядочные мысли, которыми забивали его голову таблетки доктора Пруста, всегда отвлекали его от подобных мелочей. Потому что Натали никогда не заостряла на этом его внимания, потому что всегда сама уносила на место две пустые тарелки и одну полную. Когда она этого сделать не могла, Эндрю просто бросал их на столе, не глядя, потому что обычно, у него на это не хватало сил тоже. Или их уносил Нил. Только один раз — Эндрю. — Тогда с чего вдруг вы решили рассказать мне это сейчас? — Потому что теперь от этого будет смысл, — Нил, в отличие от Эндрю, не торопится притронуться к своей еде. Тогда где гарантии, что и ты не глюк моего больного сознания? — Раньше всем было просто плевать. Никто не хотел разбираться, что с тобой и как тебе помочь. Поэтому не было смысла, знаешь ли ты правду или нет. Сейчас смысл есть. Твой диагноз можно лечить. Есть таблетки, которые могут притуплять синдромы. Не те, которыми тебя травил доктор Пруст. Те, что реально могут помочь. — Те, что могут избавить меня от галлюцинаций, — заканчивает за него Эндрю. Избавить меня от Аарона. Кажется, читать его мысли научился ещё и Нил. Потому что Эндрю снова читает в его глазах сожаление. Он ненавидит, когда кто-то смотрит на него так. Ненавидит то, что тоже сейчас сожалеет. О том, что тогда помог Натали, что решил подружиться с ней, с её новым другом. Жалеет о том, что узнал о них. Из всего, что Аарон прятал от него столько лет, именно это. Только это. Пока. — Почему «Спир»? — спрашивает он тихо. — Ты сказал, что по документам я Миньярд. — Ты был записан Миньярдом в базе роддома. Спир — фамилия приёмной семьи, в которую ты попал последней, прежде чем оказаться на скамье подсудимых и в Истхейвене. Поэтому в твоём деле закреплена она. Эндрю отстранённо кивает, бросая взгляд на своё досье. Наверняка, там и так написано, за какие грехи он очутился в том аду. Но он не хочет, читая, снова наткнуться на строку своего диагноза. На галлюцинации. Эндрю ненавидит ложь, всегда ненавидел. И теперь прикладывает огромные усилия, чтобы не думать о том, что предпочёл бы и дальше быть обманутым. При надобности — врать самому себе. — Что я сделал в этой семье, чтобы попасть в Истхейвен? — Убил своего сводного брата, — Нил замолкает, дожидаясь вопросов от Эндрю, но, когда тот так же продолжает молчать в ответ, говорит сам. — Я в это не поверил. Точнее, не поверил, что ты бы убил человека без причины. Ты не такой. Поэтому я залез в материалы дела, перерыл все записи слушаний. Прости за это. — Я никогда не говорил тебе этого не делать. Тебе не за что просить прощения, — Эндрю пожимает плечами. — Но теперь мне интересно тоже. — Сторона обвинения всё отрицала, но экспертиза обнаружила следы… — Нил запинается, гулко сглатывая, не отрывая от Эндрю взгляда, прежде чем продолжить. — Сексуального насилия. — То есть, он меня трахал? Нил дёргается, как от пощёчины. Эндрю остаётся таким же невозмутимым, как прежде. Едва ли что-то уже способно удивить его или ужаснуть сильнее, чем то, что Аарона никогда не существовало. Его единственного друга, его поддержки и опоры с самого детства, утешающего и подавляющего воспоминания, что причинили бы Эндрю боль. — И он не был первым, так ведь? С самого детства. И Аарон всё видел. Как Эндрю трогали другие мужчины, как делали ему больно так. Видел и запоминал. И ненавидел, когда Эндрю снова делал это с мужчинами, даже если теперь Эндрю сам этого хотел. Аарон ему не верил. Аарон боялся, что ему снова сделают больно, и поэтому так это ненавидел, так шипел и кричал, когда Эндрю снова заглядывался на мужчину так, как однажды мужчины заглядывались на него. — Этого уже не было в рамках дела, так что не могу сказать, — Нил говорит тихо, одной рукой пережимая другую. — Но до Спиров у тебя было больше десяти приёмных семей, которые тебя возвращали. Так что… — он обрывает себя на полуслове, встряхивая головой, изгоняя мерзкие образы, что наверняка сейчас пришли к нему. — Ты убил его, Дрейка Спира. Ночью пришёл в комнату с кухонным ножом и перезал ему глотку, после чего ушёл. Утром родители нашли тело, нож, а на ноже — твои отпечатки. А ещё дорожку кровавых следов, ведущих в твою комнату до твоей постели, простыни которой тоже были испачканы кровью… — Но уже моей? Нил только кивает, сильнее сжав хватку на запястье. — Потом разбирательство, суды, психодиагностика и направление в Истхейвен. Полагаю, ты говорил об Аароне где-то в это время, это зафиксировали на бумаге и передали доктору Прусту. А он решил использовать это, чтобы держать тебя в узде. Поэтому было две кровати в комнате. Поэтому так часто спрашивал об Аароне. Поэтому угрожал, что разлучит их, если Эндрю будет плохо себя вести. Умный говнюк. Слишком умный. Эндрю стоило прирезать и его тоже. Давно стоило. — У тебя остались ещё вопросы? — спрашивает Нил, склонив набок голову. — Я готов ответить на всё. Эндрю молчит, снова кусая свою сладкую булку, и Нил, решив, что разговор окончен, тоже начинает есть свой салат. Значит, хотя бы он настоящий. Натали тоже держала в руках вещи, носила его на себе иногда. Она тоже настоящая. А Эндрю? Он настоящий? Он щипает себя за щёку, так, будто это может разбудить его ото сна, но ничего кардинально не меняется. Всё та же комната, всё та же сладкая булка, всё то же досье с чёрным по белому выведенным диагнозом. Только щека теперь горит слабой болью и Нил снова не ест, беспокойно на него уставившись. Нил. Нил. — Почему именно Нил? — Они сказали, что я могу выбрать имя сам, — пожимает плечами Нил. — Только не брать одно из тех, что раньше были написаны в фальшивых документах моей матерью, потому что о них уже могли знать. Поэтому я просто убрал ту часть, что напоминала об отце. Натаниэль без Натана — Нил. Вот так и осталось. — Кто мог знать? — Хозяева моего отца. — Это были Морияма? — спрашивает Эндрю, получая в ответ лёгкий кивок, хмурит задумчиво брови. — Ты сбежал от них одним путём только чтобы насильно заставить себя бежать от них вторым? И разве не должны были они искать тебя, когда узнали, что твои мать и отец мертвы? Разве ты не убил его приспешников? — Мне помог дядя, брат матери, — Нил снова делает глубокий вдох, перед тем как нырнуть в пучины старых воспоминаний, медленно выдыхает вместе со словами. — Меня поймали вскоре после смерти мамы и приволокли домой к отцу. Но до этого я успел связаться с дядей и рассказать, что мама мертва, попросил меня спасти, потому что не знал, что могу сделать ещё, к кому обратиться. Дядя заключил сделку с ФБР, слив им много внутренней информации о делах моего отца как пешки мафии, и вместе с ними ворвался в дом, когда меня уже собирались прикончить. Дядя пристрелил отца, а я убил Лолу и Ромеро, когда они растерялись от неожиданности. ФБР сделали всё, чтобы Морияма были уверены, что сейчас я спрятан у дяди, хотя на самом деле забрали меня себе. Стюарт, конечно, был против, грозился, что сам донесёт о всём Морияма, если меня не отпустят, но я убедил его позволить им это. Я сам хотел быть полезным, хотел отомстить, и за меня, и за маму. Кулаки Нила крепко сжимаются, когда он снова делает глубокий вздох, собираясь с силами, прежде чем продолжить. — Когда Морияма поняли, что ФБР напали на след их Мясника, и стали спешно обрывать любые нити, связывающие их, Томпсон предложил новый план: пока они так сосредоточены на моём отце, совершить атаку на Истхейвен, выбить из-под их ног другую опору, чтобы подобраться к ним ещё ближе. Федералы давно подозревали, что в том месте они тестируют на заключенных наркоту, прежде чем пустить её в широкий оборот, а также используют как точку для отмыва денег, но не могли найти неопровержимых доказательств даже во время своих ежемесячных рейдов. — Понятно теперь, на кой чёрт надо было строить спортзал с кинотеатром, — задумчиво тянет Эндрю в пустоту. — И библиотеку. Всё для видимости, что деньги тратятся на нас. — Да, — согласно кивает Нил. — Заметать следы они умеют. Поэтому им был нужен свой человек внутри, который сможет изучить всё более тщательно, найти какие-нибудь секретные отчёты или письма, тяжёлые или запрещённые лекарства, применяющиеся на пациентах, или что-то ещё в таком же роде. — И на эту миссию они отправили важного свидетеля по другому крупному делу, — Эндрю скептически вскидывает бровь. — Они идиоты? — Это я их об этом попросил. Убедил, что к молодому парню вроде меня будет меньше подозрений в шпионаже, а найти такого в числе их самих не так-то просто. А если даже и сумеют, нет гарантий в виде долгих лет службы, чтобы быть уверенными, что он не человек Морияма и не сольёт им всё, едва получит доступ к документам по делу. А в моём случае слишком был очевиден мотив отомстить Морияма за всё, чтобы сомневаться в моей верности. Мне создали новую личность и биографию, сфабриковали дело, списав на меня один из «глухарей», а также подкупили экспертизу, чтобы признать меня невменяемым. — Им и не надо было. В таком случае идиот ты. — Браунинг хотел, чтобы это вписали мне в графу второго имени, — губы Нила растягивает озорной улыбкой, а глаза снова сверкают знакомым азартным блеском. — Я бы настаивал на первом, — парирует Эндрю с полным серьёзности лицом. Улыбка Нила становится ещё шире, а с губ слетает тихий смешок, и Эндрю ловит себя на мысли, что едва не улыбается ему в ответ. Он спешно отворачивается от Нила, чтобы этого не допустить, и снова натыкается взглядом на Аарона. Работает безотказно, сдувая тут же любые остатки веселья, когда сердце снова отягощает тоской и болью. — От ваших таблеток вы мне отказаться не дадите, так ведь? Теперь улыбка сползает и с лица Нила тоже. Он поворачивается в ту же сторону, что и Эндрю, и, пускай, он Аарона видеть не может, Эндрю отчего-то кажется, что он сейчас чувствует то же, что и сам Эндрю. — Это для твоего же блага. Чем дольше оттягивать лечение, тем хуже может стать ситуация. Это не только из-за видений — ты убил человека, Эндрю, — он с силой втягивает носом воздух. — Да, не без причины, но убил. И ты даже не знаешь, почему. Никто уже никогда не узнает. Может, это было простое состояние аффекта. А может, это Аарон сказал тебе это сделать. Может, однажды он скажет тебе повторить, и ты сделаешь это снова. — У него бы смелости не хватило о таком меня просить, — отбривает Эндрю. — Но с тем, что у тебя хватило смелости убить, ты, видимо, согласен? — Нил складывает руки на груди и, получив кивок, продолжает. — А Аарон создан тобой, твоим сознанием и подсознанием. Создан твоим близнецом, полной твоей копией внешне. Почему тогда ты думаешь, что он не мог скопировать тебя и внутренне? — Потому что Аарон не такой. — Какой не такой? Не «плохой мальчик». Не может им быть. — Не я. Взгляд Нила говорит об обратном. Снова жалостливый и сочувствующий. Эндрю хочет на него прикрикнуть, чтобы не смотрел так, но он так ничего и не говорит. Сейчас это не важно. Сейчас есть другие заботы. — Мне плевать, даже если это не так. Я не дам вам его у меня отобрать. — Потому что боишься остаться один? Эндрю уже почти был готов влезть в словесную драку, но Нил закончивает её прежде, чем Эндрю успевает начать, при том ничего для этого не сделав. Дело лишь в том, как он теперь смотрит на Эндрю. В его глазах больше нет сочувствия, но есть что-то большее для Эндрю. Понимание. — Всю свою жизнь я провёл бок о бок с единственным человеком — моей матерью. Она меня кормила и растила, она зашивала и обрабатывала мои раны, оставшиеся после отца и его людей, она единственная из семьи появлялась на моих матчах, поддерживая меня, как могла. Когда мы бежали из дома, она запрещала мне заводить друзей в тех городах, где мы останавливалась, требовала, чтобы ни с кем я не общался дольше необходимого, чтобы всё своё свободное время проводил в стенах наших временных прибежищ, у неё перед глазами и на расстоянии не более пары метров. Она и до того была нервная, но в бегах превратилась в настоящего параноика. Будь её воля, она бы не отпускала меня от себя ни на секунду. Мы даже спали всегда в одной кровати, спина к спине, охраняя сон друг друга, — с губ его срывается нервный смешок, а затем тяжёлый, придушенный вздох. — Когда её убили, я словно тоже умер вместе с ней. Точнее, какая-то часть меня. Словно из тела вырвали кусок, ногу или руку, а затем пихнули костыль и сказали «теперь это навсегда, привыкай». Только вот я до сих пор не привык, — Нил переплетает пальцы обеих рук между собой, тупо уставившись вниз. — Я вижу её во снах, иногда краем глаза замечаю её силуэт где-то сбоку, слышу, как громко и зло она кричит, когда я снова творю какую-то глупость. Я думал, у меня голова взорвётся, когда мы целовались в библиотеке. — Я тоже, — отзывается ровно Эндрю и, поймав чужой вопросительный взгляд, добавляет. — Аарону тоже ты не нравишься. — Какая жалость, — Нил снова тихо усмехается себе под нос, прежде чем лицо его возвращает себе серьёзное выражение. — Я знаю, что тебе будет больно его потерять. Знаю, будет нелегко отпустить, научиться жить отдельно. По себе знаю. Поэтому я сейчас здесь, с тобой, чтобы помочь. Не потому, что надо, а потому, что я сам этого хочу, — его голос становится тише, а рука тянется к Эндрю, застывая в нерешительности в воздухе, пока голубые глаза безмолвно просят разрешения. Эндрю, сам не поняв, почему, кивает согласно, и Нил крепко хватает его за запястье, притягивая ближе. — Потому что хочу, чтобы мы прошли через это вместе. Хочу разделить с тобой все теперешние невзгоды и будущие радости. Хочу оставаться с тобой до самого конца, — Нил протягивает вторую руку, уложив ему на лицо, в вопросе склоняет голову, придвинув к нему своё лицо непозволительно близко. — А ты хочешь этого, Эндрю? Да или нет? — Разве ты не говорил, что тебя не интересуют ни девушки, ни парни? — выдавливает из себя Эндрю спустя целую минуту — потому что ему сейчас трудно даже дышать. — Так и есть. Мне не нужны другие парни. Только ты. Сердце Эндрю делает кульбит. Не только от того, что Нил так близко и Нил говорит это, но и потому, что Эндрю знает — Нил не врёт. Он видит это в его блестящих от жажды глазах, чувствует в его нервно подрагивающих пальцах, в жаре его дыхания и пылающих щёк. И Эндрю целует его. Первым подаётся вперёд, обеими руками обхватывая чужое лицо, впивается в губы, лишая Нила остатков кислорода, стараясь поглотить его целиком и полностью. Нил отвечает тут же, с той же силой и жадностью, крепко сжимает плечи Эндрю, притягивая их ещё ближе, не оставляя между ними ни единого сантиметра, словно стремясь слиться в единое целое, сцепиться всем, чем только можно, остаться вместе навсегда, вовеки веков. Им всё же приходится друг друга отпустить, когда кончаются последние силы, и они валятся по разные стороны одноместной кровати, жадно хватая воздух ртом. Эндрю медленно, словно нехотя, приходит в себя, чувствуя, как охватил всё его тело жар, чувствуя липкий взгляд Нила на себе. Он растрёпан донельзя, раскрасневшийся, наверное, даже больше, чем сам Эндрю, еле-еле дышит, не отрывая от него взгляда. И в этот момент Эндрю понимает, что над ухом тихо. Ни слова, ни единого звука противного шипения или взбешённой злобы. Он переводит взгляд на дверь, на Аарона, вопросительно склоняет голову вбок. И видит, как улыбается его отражение. Слабо, едва заметно, настойчиво стараясь это скрыть — но всё же улыбается. — Скажешь что-нибудь? — спрашивает его Эндрю. — Надеюсь, что не пожалею о том, что оставляю тебя на него, — тихо отвечает ему Аарон. И, не дав Эндрю ответить, он просто исчезает, скрываясь за дверью. Эндрю непроизвольно дёргается с кровати, желая погнаться за ним, но сам себя останавливает, едва опустив одну ногу на пол, замирает, тупо смотря в одну точку, где секунду назад растворился его близнец. Нил тоже приподнимается на кровати, настороженно его рассматривая, тихо зовёт по имени и протягивает ему свою руку, не решаясь просто схватить за воротник. Эндрю проходится по ней недоверчивым взглядом и снова оборачивается на дверь, словно всё ещё может высмотреть там Аарона. Словно он вот-вот появится так же, как и исчез, бросит в его сторону что-то едкое и усядется на соседнюю кровать, сверля его недовольным взглядом. Но в этой комнате кровать только одна, и едва ли Аарон там поместится. Они уже делят её на троих, четвёртый точно будет лишним. Конечно, Эндрю может перелечь на пол, ему не привыкать, может согнать Натали и Нила прочь, чтобы оставить Аарону место. Может пропускать таблетки Нила так же, как сам Нил его и научил, чтобы продолжать его видеть и впредь. Может, наверное, даже призвать его прямо сейчас, если достаточно долго будет пялиться на дверь, думая о том, как скучает по нему, как хочет видеть его сейчас рядом с собой… С губ срывается тяжёлый вздох, и Эндрю молча отворачивается от двери, встречаясь взглядом с беспокойным Нилом, и снова переплетает их пальцы, придвинувшись ближе. Тревога на чужом лице быстро перетекает в удивление, а после так же быстро сменяется тихой радостью и благодарностью в глубине чужих глаз. Эндрю ничего ему не говорит на этот счёт — Нил и сам со временем догадается, если он не глупый. А Нил далеко не глупый. Это не отказ от Аарона, потому что невозможно отказаться насовсем от кого-то, кто пропитал собой всю твои жизнь, все детские и юношеские воспоминания. Эндрю в жизни не поверит, что Николас не молчит порой долгими минутами, вспоминая родителей, борясь с самим собой, чтобы не набрать их номер на экране телефона, думая, как могло бы всё по-другому сложиться, будь они чуть менее узколобыми. Так же, как Нил, со всех ног убегая от своего отца, всё равно хранит его следы на своём теле и в своей памяти, и как Натали, встав на свой путь искупления, всё равно не утратила тех навыков и умений, что дали ей те, кто вырастил её в грязных трущобах, пропитанных жестокостью и болью. Эндрю знает наверняка, что, что бы он не решил делать, всё равно ещё не раз увидит Аарона. Наяву или во снах — не имеет значения. Потому что никакие таблетки не смогут вытравить близнеца из его головы навсегда. Потому что он всегда оставался где-то на периферии зрения, сколько бы таблеток, стирающих память, Эндрю не принял из рук доктора Пруста. И Аарон будет рядом с ним и впредь, даже если сотрётся его образ в реальном мире, навеки останется его частью, неотделимым кусочком его сердца, или его души, если вы милая добрая христианка. Но Аарон всегда отмалчивался или вовсе исчезал, когда чувствовал, что Эндрю не нужна его помощь сейчас, или когда ему было достаточно хорошо и спокойно в окружении других людей. Сейчас, перебирая в своей памяти все фрагменты с ним связанные, Эндрю осознаёт наконец эту закономерность, многое проясняется и встаёт на свои места. И, глядя на Нила в метре от себя, слыша, как громко стучит его сердце, рвясь наружу из груди, он убеждается, что это его чутьё никогда не ошибается. Это не отказ от Аарона. Но это принятие — Аарон больше не единственный, кто готов остаться рядом навсегда. Нил никогда не заменит ему брата. Но он может стать тем, кто подхватит с другой стороны, когда Аарон больше не сможет держать его в одиночку. С той стороны кто-то тихо, но упорно стучит в дверь, и Нил неохотно отстраняется от Эндрю, поднимаясь с кровати, чтобы её открыть. На пороге стоит Натали, руки её пусты, а смиренный взгляд настойчиво выискивает что-то, пока не останавливается наконец на Эндрю. Тот тоже встаёт и подходит ближе, молча глядя на Натали в ответ. — Мне сказали позвать вас двоих. Хотят обсудить, что делать с нами, — она показывает на себя и Эндрю. — С нашими делами. Говорят, есть шанс немного скостить срок, если поможем следствию, завершить его в другой клинике, уже нормальной, под их присмотром. В лучшем сценарии даже выйти на условный, но Томпсон говорит, что это очень маловероятно, так что на это рассчитывать не стоит… — Спасибо. Натали вздрагивает от неожиданности, недоверчиво глядя на Эндрю. Тот ничего ей не отвечает, лишь хватает за затылок, не больно, но крепко, и притягивает ближе, заставляя соприкоснуться лбами. — За что? — тихо спрашивает растерянная Натали, но из хватки не вырывается, пристально глядя Эндрю в глаза. — За то, что подхватила, — коротко отвечает он, ничего не поясняя, но, кажется, Натали понимает и так. Она ведь тоже не глупая. Она добродушно улыбается ему, и Эндрю отпускает её, поворачиваясь к Нилу, протягивает ему свою руку. — Пошли. Заодно выясним точно, кто из нас троих их любимчик. — Ты хотел сказать, кого из нас им легче вытерпеть? — усмехается Нил, переплетая свои пальцы с пальцами Эндрю, и тот сжимает их так крепко, словно вовсе не намерен выпускать. Больше никогда. Натали тихо усмехается, глядя на это, и ловко разворачивается на носках, ведя их вперёд за собой.