Четвёртый лишний

Эндрю никогда не считал себя глупым. Даже если он не читает умных книжек дни напролёт, не переворачивая страниц, не помнит своего прошлого, которое кто-то от него старательно прячет, а иногда даже и прошедшей ночи, потому что кто-то пичкает его таблетками, которые он не хочет принимать. Он всё ещё способен слушать и слышать, находить в словах двойной смысл или недоговорки, приоткрывающие для него завесу чужого спектакля. Как способен понять, что Нилу не к чему просить больше фильмов, если он всё равно не может их посмотреть, и обыскать проигрыватель, чтобы найти незамудрённый тайник, куда Нил прятал все свои «сокровища» и те, что получил от Эндрю. Эндрю умеет слышать и слушать, и он услышал Нила. Но и решать за себя сам он тоже умеет. В конце концов, он уже почти не ребёнок, ему уже восемнадцать. И скоро сокровищница Нила пополняется новыми драгоценностями. Эндрю продолжает пить ту дрянь, что должна забирать его злость, на доктора Пруста, на ворчащего Аарона, на людей, забравших у него Нила. Но вместе с тем продолжает отламывать половину таблетки от тех, что забирают у него силы и память. Несколько дней мучительной ломки он проводит в кинотеатре, темноте, где никто не сможет его найти, прежде чем боль становится едва заметной. Правда, теперь приходится эту же ломку показывать доктору Прусту, когда он тоже решает снизить Эндрю дозу, чтобы вернуть его к прежнему состоянию, но отыгрывать это не сложнее, чем сдерживать себя от желания переломать его вдоль и поперёк. На круги своя возвращается не только Эндрю, но и весь мир вокруг него. Точнее, его мир. Он, Аарон и Натали, нерушимая троица, какой были они до Нила. Вместе едят, вместе бродят по слепяще белым коридорам, вместе часами заседают в библиотеке над книжками и комиксами. Натали тоже знает теперь, что у Нила есть какой-то план — у Эндрю нет секретов от лучшей подруги. К тому же, она ведь тоже не глупая: Эндрю просто немного дополнил сложившуюся у неё в голове картину. Он пару раз просит её подобрать разные умные книжки для Аарона, пока не уверяется наконец, что дело вовсе не в них, потому что Аарон не желает читать ни одну из них. Может, он и не умеет читать на самом деле? И всё это время притворялся лишь чтобы выставить себя умнее? Эндрю спрашивает об этом напрямую одним из вечеров, когда они остаются наедине. Аарон отвечает, что так и есть. Признаётся, не моргнув и глазом, будто этим не разрушил в секунду весь свой образ. Может, решил, что нет смысла скрывать, когда Эндрю понял всё и так. А может, наконец проснулась в нём совесть, и он решил раскрыть Эндрю хоть немного правды из всей той, что ему задолжал. На следующий день, когда они с Натали встречаются на завтраке, Эндрю просит её впредь читать вслух, чтобы Аарон мог послушать. Натали не против, улыбается дружелюбно и ослепительно, как и всегда. Эндрю хочется, чтобы Аарон оказался влюблён в неё так же, как она влюблена в Аарона. Потому что, будь Эндрю Аароном, он бы давно влюбился в Натали, подарил ей всю свою любовь, на какую только был способен. Но Эндрю не такой, как Аарон, он не может любить Натали. Он, кажется, любит Нила. Он знает, что Нил сказал ему не беспокоиться о себе, но всё равно думает о нём ночью, в тишине лёжа на кровати, утром, едва проснувшись и говоря с доктором Прустом. Думает о нём за завтраком, пока Натали думает о своём Боге, в темноте кинотеатра, окончательно теряя любую нить повествования в фильме, в библиотеке, бессмысленно глядя на одну и ту же страницу комикса уже пять минут. Он думает о нём, даже когда придерживается за стену, пока какой-то миловидный парнишка сосёт ему в туалете, а Эндрю не может даже вспомнить его лица, хотя целовал его какую-то минуту назад. Зато как никогда отчётливо видит перед собой лицо Нила, переливающееся всеми оттенками: угрюмое и смешливое, печальное и надеющееся, изуродованное старыми шрамами и вместе с тем такое красивое. И когда он кончает, он выдыхает чужое имя шёпотом, чтобы парнишка под ним не понял, что Эндрю зовёт Нила. Аарон снова зовёт его придурком, когда парнишка уходит, оставляя его в кабинке одного. Эндрю впервые в жизни с ним согласен.

***

Эндрю подходит к столу с подносом, на котором стоят три одинаковые тарелки. Ставит его на стол и аккуратно тормошит за плечо сонную Натали, развалившуюся на скамейке, помогает ей принять сидячее положение, позволяя завалиться на своё плечо. Её тоже недавно начали снимать с новых таблеток, и ей ломка даётся так же тяжело, как было это с Эндрю в первые дни. Конечно, он поддерживает её всегда, когда ему позволяется быть рядом, но он не может убедить санитаров оставить Натали на ночь в его кровати, чтобы успокаивать и в эти несколько часов тоже — он пытался. Натали очень больно, и от этой боли она едва может спать по ночам, поэтому спит всегда, когда спазмы в животе мучают её не столь сильно. Эндрю смиренно дожидается, пока она слабым голосом прочитает свою молитву, и вместе с ней приступает к трапезе. Сегодня она не так слаба, как в прошлые разы, и кормить её с ложки, как делал это Нил, не нужно. Когда она, закончив, снова проваливается в поверхностный сон, Эндрю вместо неё собирает все три тарелки на поднос, чтобы унести. Он всё ещё считает эту её привычку глупостью, но Натали его подруга, и это то, что бы сделала она, если могла. Он забирает её и свою тарелки, но теряется на секунду, когда обнаруживает, что тарелка Аарона нетронута и всё ещё полна утренней каши. Эндрю пару раз моргает, чтобы убедиться, что глаза его не обманывают, прежде чем снова посмотреть на близнеца. — Ты долго ещё будешь просто сидеть? — Пока ты не решишь уйти, — пожимает плечами Аарон, будто не понимает, о чём на самом деле речь. — Почему ты ничего не съел? — Я не голоден. — Ты в последний раз ел несколько часов назад, — Эндрю напрягается, невольно сильнее сжимая ложку между своих пальцев. Таблетка в его крови чует подступающую агрессию, и Эндрю морщится, когда губы снова растягивает непрошенная улыбка. — Обед только через четыре часа. Ты больше не сможешь поесть до этого времени. — Мне это и не нужно. — Нужно, Аарон. Всем людям нужно есть раз в несколько часов. — Но мне это не нужно. На мгновение Эндрю теряется снова, осмысливая услышанное. Затем перехватывает Натали под плечи, укладывая к себе на колени для удобства, и тянется к тарелке Аарона. Зачерпывает целую ложку каши и тычет ей ему в лицо. — Ешь. Аарон лишь молча смотрит на него в ответ, никак не меняясь в лице. Эндрю снова тычет в него ложкой, уже настойчивее, но так и не получает реакции. Ни принятия, ни отторжения, совсем никакой. — Прекращай, — Аарон лишь лениво прикрывает глаза. — Пошли уже. — Мы никуда не пойдём, пока ты не съешь свой завтрак. — Значит, мы застрянем здесь навечно. Потому что я его не съем. Эндрю тычет в брата ложкой с такой силой, что та должна была, по-хорошему, проткнуть щёку ему насквозь, но этого не происходит. Аарон удивительно ловко и незаметно уворачивается от нападок Эндрю, пока внутри того закипает тихая ярость. Он поднимается со скамьи, снимая Натали со своих колен, и Аарон поднимается одновременно с ним. Эндрю протягивает руку, чтобы ухватить близнеца за одежду и притянуть ближе, но сжимает между пальцев только воздух, когда Аарон отступает на шаг назад. Несколько секунд он молча угрюмо смотрит на свой кулак, прежде чем сделать резкий рывок вперёд в новой попытке, но и она оказывается неудачной. Каша капает с ложки на пол, и Эндрю со звоном бросает её на стол, понимая, что так просто растеряет её всю. Подберёт позже, когда схватит и приволочёт Аарона на место. Он делает новый выпад в сторону близнеца, вытягивая вперёд руку, но тот снова уворачивается, отступая назад. Яростная улыбка натягивает уголки губ Эндрю до самых ушей, когда он сверлит Аарона злобным взглядом, вновь и вновь наступая ему на пятки, но каждый раз ему не хватает секунды или двух, чтобы схватить близнеца за шкирку. Он мог бы это сделать, если бы проклятые подавители не замедляли его, давая Аарону столь необходимое сейчас преимущество. Эндрю преследует его по всей столовой так долго, что парочка психов даже поднимают голову от стола, уставившись на него. Эндрю игнорирует их всех, сосредоточившись на том единственном человеке, что важен для него сейчас. Но в очередной раз, когда у него почти выходит его поймать, какой-то придурок возникает у него на пути, и Эндрю с силой врезается в него, повалив их обоих на пол. Игнорируя чужое возмущение, потоком льющееся изо рта, он подскакивает обратно на ноги, выискивая глазами Аарона, когда его резко дёргают назад. Он поворачивается всего на секунду, чтобы велеть придурку отвалить, но не успевает произнести и слова, когда его со всего размаха бьют по лицу. В голове что-то тихо хрустит, и Эндрю хватается за лицо, чувствуя, как что-то жидкое и мерзкое покрывает его руки, расцветая ярко-красными пятнами. Кажется, это был нос. Больно. Придурок самодовольно ухмыляется своей выходке и разворачивается, продолжая путь, когда Эндрю хватает его за шкирку, резко притягивая на себя. Почему с Аароном это не получается сделать так же просто? Потому ли, что ему Эндрю никогда не хотел бы причинить боль? Похоже на то. На очередную дурацкую шутку судьбы, когда всё, что он так ненавидит, крепко и твёрдо укореняется в его жизни, но то, что Эндрю действительно хотел бы оставить при себе, всегда так легко выскальзывает из его рук. Мысль эта злит Эндрю настолько, что даже боль от растянувшейся оскалом лекарственной улыбки не способна его остановить. Наоборот, это злит даже больше, и Эндрю смеётся, как маньяк, когда лупасит придурка головой об пол. На фоне кто-то кричит, чьи-то руки слабо пытаются его остановить. Очень слабо, словно за его спиной стоит девчонка, ещё и полусонная. Потом крики становятся громче, рук больше, и силы в них тоже. Эндрю противно шипит и брыкается в крепкой хватке санитаров, пинает их по коленным чашечкам, и ржёт снова, когда те едва не падают на пол со стонами боли. В широко распахнутый рот вместе с кровью из носа стекают тонкие дорожки слёз, и Эндрю пытается вырвать руки, чтобы стереть их. Он ненавидит показывать кому-то моменты своей слабости, а больше всех — доктору Прусту, к которому сейчас волокут его санитары. Тот стоит в окружении ещё нескольких докторов и кучки дядек в деловых костюмах, и всего на секунду его маска непоколебимого спокойствия трескается, брови взлетают кверху лба, а рот открывается в беззвучном вскрике. Эндрю приветствует его широкой улыбкой, почти искренней. Эй, доктор, видите? Я под вашими таблетками, как послушный пациент. Улыбаюсь во все тридцать два зуба! И всё равно в крови, вот блин же! Выходит, проблема не во мне, а в ваших таблетках, которые ни черта не работают. Вы понимаете это? Понимаете, наверняка. Вы же такой умный! А эти ребята с вами? Они тоже выглядят умными. И видят перед собой торчка, обдолбанного таблетками, но который всё равно представляет угрозу для общества. Как думаете, доктор, что они думают о ваших методах сейчас? О вас? Вам страшно, доктор? Я надеюсь, вам пиздец как страшно! — Образцовая больница, говорите? — говорит кто-то сбоку, словно прочтя мысли Эндрю, и он отрывает взгляд от Пруста, переводя его на мужчину рядом. Высокий блондин с голубыми глазами внимательно изучает его в ответ, и Эндрю дарит ему одну из своих лучших улыбок, коротко посмеиваясь. — Вы же помните, где именно мы находимся? — парирует доктор Пруст своим приторным тоном, словно по щелчку пальцев вернув себе прежнее безмятежное выражение. — И кто наши пациенты. Разумеется, иногда случаются подобные, — он бросает быстрый взгляд на Эндрю, и тому кажется, что улыбка доктора стала чуть шире. Опаснее. — Недоразумения. Кажется, не все буйные ребята достойны второго шанса. Придётся отправить его в изолятор ещё ненадолго. Убери «не». Всё равно никто здесь тебе не поверит. — Вот так просто? — с недоверием отзывается другой мужчина, тоже блондин, но уже с зелёными глазами. А ведь Эндрю, если подумать, тоже блондин. Неужели, пока он торчал здесь, снаружи успели принять какой-то кодекс взаимной защиты между блондинами? А что, было бы неплохо. Для него и Аарона так точно. Можно ещё и Натали с Нилом выкрасить в блонд, чтобы наверняка. Эндрю подозревает, что это будет непросто, но он справится. — Не попробуете разобраться в ситуации? — продолжает тем временем блондин, делая шаг ближе к улыбающемуся доктору Прусту. — Просто кинете в изолятор? — Внутреннее расследование будет проведено, само собой, — встревает другой доктор, женщина с рыжими кудрями и круглыми очками на носу. — Сразу, как вы завершите осмотр нашего учреждения и покинете нас, — голос её сквозит ядом, который она даже не пытается скрыть за маской дружелюбия, как другие. — Мы сможем вернуться к обычному режиму функционирования и более подробно разобрать инцидент. — А в чём проблема разобраться с этим при нас? — продолжает стоять на своём блондин, высоко вздёрнув подбородок. — Может быть, в этом замешан произвол медицинского персонала? У парня нос сломан! — громко возмущается он, ткнув в Эндрю, на что тот лишь морщится. — А вы так спокойны, будто у вас подобное — обычное дело. Другие парни в костюмах поддерживают нестройным хором голосов своего товарища. Улыбка доктора Пруста дрожит, едва сохраняя свою форму, и Эндрю довольно скалится, наблюдая за тем, как тот отчаянно взвешивает в своей голове все «за» и «против». Наконец, он открывает рот, чтобы что-то ответить, но его перебивает новый голос. — Опросите его, доктор Пруст. Пусть у наших гостей развеются все сомнения относительно того, что происходит в нашей клинике. Эндрю скашивает взгляд на говорящего. Молодой мужчина азиатской внешности на него, в отличие от остальных, даже не смотрит. Держится с удивительно ровной осанкой, словно ему засунули деревянную дощечку под его дорогой пиджак, что выделяется даже на фоне десятка таких же, казалось бы, чёрных пиджаков. Вылизанный образ нарушают лишь руки, небрежно распиханные по карманам, и скучающий взгляд, которым он окидывает доктора Пруста. Тот, тут же захлопнув рот, поспешно кивает и поворачивается к Эндрю, продолжая едва ли не через силу выдавливать из себя улыбку. — Эндрю, расскажи, что случилось. Честно и во всех подробностях. — Ничего, — пожимает плечами Эндрю, шевеля пальцами рук, всё ещё скрученных другими санитарами. — Я шёл по столовой, но задумался и отвлёкся, и врезался в какого-то придурка. Он сломал мне нос. Я в ответ сломал ему лицо. — Это уже не ничего, — резонно замечает другой мужчина, но смотрит он уже не на Эндрю и даже не на доктора Пруста, а на парня-азиата. — Кажется, ваши методики не так уж и хороши, как вы хвалились, господин Ичиро. — Я понимаю в психиатрии ровно столько же, сколько и вы, — уверенно парирует тот. — Задача нас как спонсоров лишь проследить, чтобы все лекарственные препараты клиники прошли медицинскую экспертизу. По прочим вопросам вам стоит обратиться к заведующим клиникой, — он кивает на доктора Пруста, бросает короткий оценивающий взгляд на Эндрю и, поморщившись, снова возвращает к доктору своё внимание. — Думаю, вам стоит откорректировать дозу препарата вашего подопечного. И сделать что-то с его носом. Не правда ли? — Д-да, разумеется, — голос Пруста сбивается привычного тона лишь на мгновение, но Эндрю хватает и это, чтобы злорадно усмехнуться. — Я займусь этим прямо сейчас. Пожалуйста, продолжайте без меня. Блондин, первым вступившийся за Эндрю, тихо фыркает, тогда как второй выбирает лишь молчаливо кивнуть. Мужчина же, обращавшийся к молодому азиату, всё продолжает сверлить его взглядом, пока один из его коллег не одёргивает его за рукав, вынуждая отвернуться и продолжить свой путь за кудрявой девушкой-врачом. И в этот момент Эндрю даже заплывшими от засохших слёз глазами отчётливо видит шрам под его левым ухом. Нил не соврал, он правда огромный, пересекающий едва не всю линию его профиля. Эндрю, глядя вслед его удаляющейся спине, набирает в грудь побольше воздуха, и, когда доктор Пруст с потрескавшейся дружелюбной маской на лице, подходит ближе, сжимая плечо Эндрю крепко до боли, громкий крик срывается с его губ. — Эй, дяденька в костюме! Если так заботишься о нас, притащи как-нибудь пару новых кассет с фантастикой! А то, когда смотришь одно и то же десятый раз по кругу, крыша начинает ехать ещё сильнее, чем было! Пруст резко выпускает его плечо из своей хватки, напуганный то ли его криком, то ли десятком пар глаз, разом вцепившихся в него пристальным взглядом. Даже рыжая докторша, до того что-то рассказывавшая группе, замолкает на полуслове. На несколько секунд между ними повисает такая тишина, что слышно отдалённые голоса психов из соседнего коридора. Эндрю обводит взглядом всю группу, стараясь не задерживаться на парне со шрамом, но особенно пристально рассматривая молодого азиата. Кажется, он среди них главный. Тот тоже смотрит на Эндрю, прямо ему в глаза, обжигая своей холодной аурой, но в конце концов молча кивает. Эндрю кивает ему в ответ, снова оскаливаясь от уха до уха, и опускает голову, закрывая глаза, позволяет себя тащить. Ему не надо смотреть, чтобы знать, что они на пути в кабинет Пруста. Куда ещё его могут тащить? Только в изолятор. И эта мысль уже даже не пугает Эндрю, как прежде, потому что он уже сделал, что хотел. То, о чём просил его Нил. Он сказал, что этого будет достаточно, чтобы в конце концов вытащить их всех отсюда, и Эндрю ему верит. Он открывает глаза лишь когда двое верзил-санитаров скидывают его на твёрдую кушетку и уходят, а следом хлопает дверь, сигнализируя о том, что они с доктором остались одни. Первым в глаза бросается, конечно, сам доктор, а следом ключи в его руке, которыми он с тихим звоном запирает их изнутри. Опершись на локоть, Эндрю принимает сидячее положение, второй рукой хватаясь за стену для большей надёжности. Склоняет голову набок, продолжая широко улыбаться, словно издеваясь над собственной улыбкой Пруста. Вот только тот больше не улыбается, глядя на него. На его лице ещё не злость в стандартном её выражении, но безразличие в случае доктора тоже не самая приятная эмоция. Эндрю невольно скребёт ногтями по стене, словно стараясь крепче за неё ухватиться под чужим холодным взглядом. Или, может, вырвать из неё кусок и разок приложить им доктора, чтобы не смотрел так страшно. — О чём ты задумался настолько, что не заметил человека перед собой? — наконец спрашивает Пруст, спустя минуту молчаливых переглядок. — А какая разница? — Для меня большая. Так о чём? — Медицинская тайна, — Эндрю приставляет палец свободной руки к губам, оскаливаясь одними зубами. — Слышали про такую? Эндрю буквально может видеть, как новая, равнодушная маска доктора Пруста тоже начинает идти трещинами, как сжимается от злости его кулак, и ускоряется движение грудной клетки. И он не уверен до конца, пугает его это или веселит. Вы собираетесь ударить почти-ребёнка, доктор Пруст? Как низко вы пали! Но вы же знаете, что я ударю в ответ? Знаете, конечно. Как там поживают ваши пальцы? Мучают ли вас ночами фантомные боли? А совесть? У вас вообще есть совесть, доктор Пруст? Или уже успела съехать? Но у доктора Пруста оказывается больше выдержки, чем Эндрю думал. Дыхание его медленно, но верно возвращается к норме, кулаки разжимаются, и он складывает руки за спиной. И даже трещины на его маске затягиваются обратно. — Ты опять поссорился с Аароном? — Это не ваше дело, — выпаливает Эндрю, не подумав, и сам на себя злится, когда уголки губ Пруста приподнимаются в торжествующей улыбке одновременно с тем, как угрожающий оскал растягивает рот Эндрю. И вот они сидят друг напротив друга, улыбаясь, как идиоты. Или как клоуны. Хотите анекдот про двух клоунов, доктор Пруст? — Однако странно видеть, как за полторы недели рассорились уже дважды прежде неразлучные братья, — в голос доктора Пруста возвращается прежняя слащавость, когда он подходит ближе к Эндрю. Улыбка сильнее прежнего болезненно натягивает мышцы его лица, но в этот раз боль недостаточна, чтобы выбить из его головы желание впечатать кулак между этих гиеньих глаз. Как с тем парнем в столовой. Его всё равно собираются отправить в изолятор, терять ему нечего. А если доктор Пруст не сможет раздавать приказы из-за сломанной челюсти, Эндрю может попробовать убедить его заместителя, что туда их с Аароном отправили вдвоём. Продолжая улыбаться, Эндрю заводит за спину свободную руку, чтобы не было видно, как ладонь его сложилась в кулак, пристально смотрит на доктора, ожидая, когда тот сам подойдёт достаточно близко. Однако он этого делать не торопится, выжидающе пялясь на Эндрю в ответ. — Может, расскажешь наконец, что случилось между вами? Я здесь, чтобы помогать тебе, Эндрю. Но я не смогу помочь тебе с Аароном, пока не пойму, что случилось. И как же вы собираетесь помогать двум близнецам сразу, если не способны помочь даже одному? Эндрю понимает, что произнёс это вслух, только по новой мелкой, едва заметной трещинке на чужом фасаде невозмутимости и дружелюбия. Сдаёте позиции, доктор Пруст. Почему вы больше не такой весёлый, как обычно? Перестали, наконец, красть мои таблетки? — Вы говорите, что вылечите меня, — продолжает Эндрю, не дав доктору Прусту и рта раскрыть. — Но я тут уже два года, и ничего не меняется. Вы то и дело меняете мне таблетки, но они ничем не помогают. А как они вообще должны помочь? Что изменить? От чего вы пытаетесь меня лечить, доктор Пруст? Вы меня вообще лечите или только обещаете? Один за другим срываются с его губ те же вопросы, что жили в его голове с самых первых дней здесь, в этом отвратительном месте. Вопросы, на которые прежде Эндрю и не ждал ответа, даже если иногда задавал вслух, потому что ответов ему бы никто и не дал — Натали не знала сама, Аарон предпочитал играть в молчанку, а доктор Пруст говорил лишь общими фразами, которые совершенно ничего не значили. А ещё потому, что Эндрю никогда в этих ответах и не нуждался. Внутри себя он давно смирился, что заточён здесь до конца своих дней, что не сможет выбраться, даже если захочет, а потому со временем перестал даже хотеть, приняв правила игры. Стену из секретов и молчания, как и противные таблетки, лишающие его любой памяти о другой, прошлой жизни, истязающие его болезненной ломкой, он считал приемлемой ценой за то, чтобы иметь то, что имеет сейчас, — за то, чтобы иметь лучшее, на что он, преступник и психопат, как он думал, может рассчитывать. Еда и кров, брат-близнец и лучшая подруга под боком, безопасная и спокойная жизнь, даже если навечно в этих стенах. А потом появился Нил, непохожий ни на кого из тех, кого видел или помнил Эндрю. Привлёк его внимание, залез в душу и дал надежду. Смутную, едва ли чем-то подкреплённую, но надежду. Надежду на то, что у брата Эндрю всё же может быть другая, лучшая жизнь. Что у его подруги может быть лучшая жизнь. Что даже у него, Эндрю, может быть лучшая жизнь. Где с ним честны, без утаек и условий, где его тоже может кто-то защитить, а не только прятаться за его спиной. Где он может не только обжиматься по углам и украдкой целоваться, а по-настоящему полюбить. Даже если это невзаимно, даже если Эндрю никогда не сможет коснуться Нила, как хотел бы, ему, оказывается, вовсе это и не нужно, чтобы любить его так, как не любил ещё никого. И когда в твоём маленьком мирке, сплетённом из лжи, секретов и вопросов без ответа, появляется человек, честный с тобой от начала и до конца, нормальность, к которой привык, вдруг начинает подвергаться сомнению. И теперь полуправда и пустые обещания тебя уже не устраивает. Теперь ты хочешь взять всё, что должно принадлежать тебе по праву. И когда тебе этого всё равно не отдают, это прекращает быть условностью, которую ты принимаешь. Это становится красной тряпкой для быка. Инструментом для того, чтобы припереть к стенке добренького доктора, чтобы увидеть, как напрягает он каждую мышцу своего лица, чтобы не отвести испуганно взгляд, не сбиться, не запнуться на середине фразы, прожигаемый жестоким, угрожающим взглядом преступника-психопата, с которым запер себя в одной комнате своими же руками. — Ты не в порядке, Эндрю. Я не могу назвать тебе диагноза, но я лечу тебя. Скоро ты будешь таким же, как все, здоровым. Просто пей таблетки и доверься мне, и всё будет хорошо. Эндрю хочется раскрошить доктору череп. Не столько из злости, сколько из любопытства, правда ли это человеческая голова с розовым мозгом внутри? Или всего лишь такая оболочка граммофона, внутри которого на повторе крутится заевшая пластинка? И пластинку эту ему тоже хочется раскрошить. Но её уже только из злости. Эндрю молча отталкивается от стены, спрыгивая с кушетки на пол, и медленно приближается к доктору Прусту, всё ещё пряча за спиной кулак, но тот оказывается умнее. Впрочем, он всегда был таким, гораздо умнее, чем хотелось бы Эндрю. Пруст хватает с рабочего стола первую попавшуюся папку, с силой огрев ей Эндрю по голове. Папка тяжёлая, так что Эндрю невольно пошатывается, потеряв равновесие, но не падает. Поняв, что скрываться смысла больше нет, он замахивается кулаком, целясь доктору в солнечное сплетение, но тот, не церемонясь, пинает его по колену, сбивая с ног. Собственное его лицо исказила гримаса боли, сменив насовсем непроницаемую маску, и Эндрю довольно усмехается, тут же подскакивая обратно на ноги, делает новый рывок, снова сжав кулак. Голова идёт кругом, и перед глазами плывёт, но он всё же попадает доктору Прусту куда-то в голову, заставив отлететь к столу. Папка выпадает из его рук, ударяясь об пол в унисон с болезненным стоном, с которым Пруст держит руку у своего лица. Теперь боль на его лице перемешалась с ненавистью, и Эндрю громко хохочет, довольный собой: заставил доктора Пруста показать больше одной эмоции за раз, вот так достижение! Пруст же не отрывает от него опаляющего злобой взгляда, пока шарится у себя под столом, что-то остервенело выискивая. Эндрю снова делает рывок в его сторону, в этот раз целясь кулаком в лоб, но Пруст уворачивается, пиная его ногой в пах, отпихивает от себя. Видимо, это у него такой стиль боя — все удары ниже пояса. Эндрю смеётся ещё громче, перемежая смех с болезненными стонами, придерживаясь одной рукой за кушетку. Разбитый нос всё это время продолжает кровоточить, но Эндрю совсем этого не замечает, привыкший к боли, раздирающей его лицо, когда готовится к следующему удару. Кто-то начинает дёргать дверь с той стороны и кричать, зовя доктора Пруста, и до Эндрю наконец доходит: Пруст искал не оружие, он искал тревожную кнопку, способ позвать на помощь кого-то, кто справится с угрозой вместо него. Эндрю хрипло усмехается, взглядом проследив за ключами от кабинета, что Пруст швырнул в узкую щёлку под дверным проёмом, и делает резкий рывок вперёд на не успевшего ещё развернуться доктора. Он успевает ещё дважды крепко врезать тому по лицу, прежде чем в кабинет наконец врываются посторонние, оттаскивая его прочь. Пруст тяжело дышит, озлобленно глядя на него, придерживает своё окровавленное лицо одной рукой, второй опираясь на столешницу, стоя на дрожащих ногах. Эндрю широко оскаливается, прожигая его взглядом, когда чувствует, что что-то холодное коснулось его шеи, словно липкий слизняк. Он дёргается в руках санитаров, пытаясь сбросить с себя неизвестный предмет, но руки особенно крепко держат его шею, не позволяя сдвинуться с места. Эндрю скашивает взгляд вбок, желая хотя бы увидеть, что это, и видит крепкого мужчину санитара, держащего шприц, воткнутый в его шею. Осознание бьёт по голове кирпичом, и Эндрю пробует дёрнуться снова, чтобы вырвать из себя иглу, но его всё продолжают держать, пока последние силы не начинают оставлять его, руки слабеть, а глаза — слипаться. Он успевает услышать невнятный отрывок разговора Пруста и одного из парней-санитаров, прежде чем его вытаскивает в коридор, подхватив под руки. Тело слабеет постепенно, по нарастающей, и Эндрю всё ещё способен находиться в сознании, пока успокоительное ещё не до конца растворилось в крови, но значительно растерял в силе, и может лишь слабо махаться и пинаться, пока его за собой тащит крупный мужчина санитар, звеня связкой ключей в руках. Не сразу, но Эндрю узнаёт место, куда его тащат. Всё же Натали была достаточно любезна и терпелива, чтобы передать ему все свои знания об устройстве больницы в день их знакомства. Сам этот день Эндрю помнит очень смутно, только свой идиотский смех от первой в жизни «доброй» таблетки и ласковый голос Натали, лёгкое касание её пальцев на своём запястье чуть ниже рукава больничной рубашки, на голой коже. Натали была первым человеком в этих стенах, которому Эндрю по своему желанию позволил себя коснуться. Вторым был Нил. Внезапно его провожающий останавливается и кому-то что-то кричит. Кому и что, Эндрю понять уже не может, но в следующую секунду его вместе с мужчиной дёргает назад, словно он пытается от кого-то сбежать, но ему этого сделать не дают. Над головой Эндрю раздаются болезненные хрипы, хватка на его теле постепенно слабеет, пока не исчезает совсем, и он падает на холодный пол больницы за секунду того, как рядом валится бессознательный санитар. Перед его взором появляются ноги в чёрных брюках и ботинках, звенят над ухом ключи, прежде чем с новым криком отправиться куда-то вперёд. Эндрю тихо стонет, щурит глаза и слабо пытается отмахнуться, когда кто-то хлопает его по щекам, ругаясь себе под нос, что-то кричит вперёд, видимо, своему напарнику. На грани отключки Эндрю может рассмотреть перед собой лишь три расплывчатых пятна человеческих фигур. Одно полностью чёрное, второе белое с примесью чёрного. И третье, почти такое же, как второе, но только с яркой, почти огненной вспышкой рыжего где-то в районе головы. Пятна о чём-то нервно переговариваются между собой, и Эндрю напрягается всем телом, чтобы понять хоть слово, но сквозь опустившуюся пелену до него долетает лишь громогласный вой сирены, прежде чем темнота полностью утаскивает его в свои объятия.