Бескрайнее небо

***

      Сознание вернулось медленно, таща за собой тело, как мешок с мокрым песком. Первым пришло обоняние: запах старой пыли, лекарственной мази и чужого пота. Потом слух: собственное хриплое дыхание и другой, более прерывистый звук — чей-то болезненный, поверхностный вдох.       Рико открыл глаза. Потолок был низким, штукатурка треснула паутиной. Он лежал на своей собственной, слишком мягкой постели, в одежде, прилипшей к телу от холодного пота.       Боль пришла третьей, но обосновалась с размахом. Тупая, разлитая гулом в висках. Острая, горячая полоса вдоль ребер справа, где пришелся удар трости. Ноющее эхо в каждой мышце спины. Он не застонал. Просто сжал веки, пропустив через себя волну тошноты, и заставил легкие сделать глубокий, размеренный вдох. Воздух обжег.       Жив. Цел. Опаздываю.       Он повернул голову. На соседней кровати, вполоборота к стене, лежал Нил, мать его, Джостен. Вернее, не лежал — он был скомкан, втянут в себя, как раненое животное. Его спина судорожно вздрагивала в такт коротким, хрипящим вдохам. Даже во сне его лицо, прижатое к подушке, было искажено гримасой — не боли, а ярости. Сбитой, беспомощной ярости.       Рико сел. Мир накренился, в глазах поплыли черные пятна. Он уперся ладонями в матрас, дожидаясь, пока пол снова станет горизонтальным. Потом встал. Ноги подкосились, но он успел схватиться за спинку стула. Металл был холодным и надежным.       Он подошел к окну. За грязным стеклом висела глухая ночь «Гнезда» — без звезд, без луны, лишь тусклый оранжевый отсвет уличных фонарей на пустом асфальте. В отражении в стекле он увидел свое лицо: мертвенно-бледное, с синевой под глазами. На левом виске — малиново-багровая ссадина, где кожа лопнула от удара. Волосы слиплись.       И за своим плечом, в отражении, он увидел, как тень на кровати шевельнулась. Как Нил замер, затаив дыхание, оценивая обстановку. Потом медленно, с тихим стоном, вытертым о подушку, начал разворачиваться.       Рико не оборачивался. Следил за ним в стекле.       Нил сел. Движение было мучительным, разорванным на несколько этапов: опора на локоть, провал назад, новый рывок. Он уперся спиной в стену, его грудь тяжело ходила ходуном. Он осмотрелся — взлетевшие брови, сузившиеся глаза, беглый взгляд на голые стены, на груду книг по спортивной психологии на столе, на простой, лишенный личных вещей шкаф. Он узнал комнату. Узнал её по скудости и безликости, по тому, как в ней не чувствовалось «дома». Это была не комната Кевина, переполненная его одержимостью и страхом. Это было логово. Каморка самого Рико. Потом его взгляд упал на Рико у окна. И все — боль, недоумение, слабость — мгновенно сгорело в печке чистой, беспримесной ненависти.       — Жив? — спросил Рико. Свой голос он услышал как бы со стороны: хриплый, безжизненный, лишенный всякой окраски.       Нил попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Он сглотнул, сморщившись.       — Твоя… комната, — выдавил он, и это было не вопросом, а констатацией, полной брезгливого удивления, как если бы он проснулся в клетке хищника. — Что ты… что ты со мной сделал?       Рико медленно, будто каждое движение требовало отдельного расчета, повернулся к нему. Он оперся бедром о подоконник, скрестив руки на груди. Защитная поза. И поза человека, который едва держится на ногах.       — Я? Ничего. — Рико сделал паузу, давая словам улечься в гулкой тишине комнаты. — Это дядя с тобой что-то сделал. Я просто… встал на его пути. За что, как видишь, и получил сполна.       — Не… не делай из себя героя, — выплюнул Нил. Каждое слово давалось ему усилием. Его лицо покрылось испариной. — Ты здесь… главный палач. Без твоего кивка здесь… муха не взлетит. И ты притащил меня к себе. Почему? Чтобы унижать на своей территории?       Рико почувствовал, как в груди поднимается знакомая, утомительная волна. Не гнева даже. Глухой, раздраженной усталости. От этих слов. От этой ситуации. От самого себя.       Он оттолкнулся от подоконника и сделал шаг к кровати. Остановился так близко, что мог видеть, как дрожат ресницы у Нила от напряжения, как капельки пота скатываются по его вискам.       — Послушай меня хорошенько, Джостен, — начал Рико тихо, почти ласково. И от этого было только страшнее. — У меня раскалывается голова. Два ребра, я почти уверен, треснули. Мой дядя, который только что использовал мою спину как тренировочную грушу, сейчас, наверное, решает, кого из моей команды сделать следующим примером «за плохое влияние». У меня нет сил. Нет времени. И нет, черт возьми, ни малейшего желания играть с тобой в твои дешевые игры в смелость. Карцер или медпункт были бы слишком очевидны. Здесь ты — моя личная проблема. В моих четырёх стенах. Где я могу быть уверен, что ты не сбежишь и не наделаешь ещё большей беды, пока не придумаю, что с тобой делать. Так что сделай мне одолжение — заткнись на пять минут и просто слушай.       — Иди на хуй, Морияма, — прошипел Нил. Его глаза горели лихорадочным блеском. Не от страха. От ненависти. От понимания, что он не просто пленник «Гнезда», а пленник конкретно этого человека.       Рико усмехнулся. Зубы блеснули в полумраке — короткая, безрадостная вспышка.       — Вот видишь. Твоя проблема не в том, что ты дерзкий, Джостен. Дерзких здесь ломают быстро и скучно. Твоя проблема в том, что ты глупый. Ты думаешь, твой острый язык — это твое оружие? Это твой гроб. И ты роешь его себе с каждой умной фразой. Сегодня ты просто получил урок анатомии по своим ребрам. Завтра дядя может решить, что ты, например, слишком много знаешь. О Натаниэле Веснински. Или что ты слишком сильно влияешь на его любимую инвестицию — на Кевина. И тогда тебя не просто побьют. Тебя не будет. Вообще. Понял разницу?       Нил молчал. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел не в глаза Рико, а куда-то в район его горла, но Рико видел — мысль, тяжелая и черная, как смола, проникла сквозь барьер ярости. Он понял. Не просто понял слова — он почувствовал за ними реальную, непахнущую кровью перспективу.       — Угрожаешь? — все же выдавил он, но уже без прежней силы. Голос сорвался на фальцет.       — Это не угроза, — Рико покачал головой. Больно. — Это прогноз погоды в том аду, куда ты сам так стремишься. А я… я твой кривой, сломанный барометр. Единственный, который у тебя есть.       Он сделал еще шаг, теперь уже действительно нависая над кроватью. Тень от его тела накрыла Нила.       — Я держу тебя здесь, в этой комнате, а не в карцере, не потому что ты мне нравишься. Мне от одного твоего вида тошнит. Ты нужен Кевину. По какой-то неисповедимой, ущербной причине, которую мой мозг отказывается обрабатывать, он за тебя цепляется. Как репейник за шерсть. И пока ты на нем, я не могу его просто взять и вырвать с корнем, чтобы пересадить в нормальную почву. Потому что он сломается. Окончательно. Так что да. — Рико наклонился еще ниже, и его шепот стал ледяным, режущим лезвием. — Ты жив. Сидишь здесь и дышишь. Только потому, что ты — его костыль. Его больное, уродливое, но единственное утешение. Понял теперь?       Тишина. Тяжелая, густая, как сироп. Нил больше не смотрел в сторону. Он уставился прямо в глаза Рико. Ненависть в его взгляде не исчезла — она сконцентрировалась, стала острее, холоднее. Он видел теперь не просто тюремщика, а тюремщика, загнанного в угол вместе с ним.       — А ты что? — наконец произнес он, и голос его был тихим, ровным, страшным в этой своей выверенной ярости. — Его ангел-хранитель? Рыцарь на хромом коне? Ты, который сам его бил? Ломал ему руку? И теперь держит меня в своей конуре, как предупреждение? Ты?       Удар попал точно в незащищенное место. Рико почувствовал, как что-то сжимается у него под ребрами — не физическая боль, а что-то другое, старое и гниющее.       — Я — стена, — резко, отрывисто выдохнул он. — Между ним и тем, что в тысячу раз хуже меня. Дядей. «Гнездом». Всей этой прекрасной системой, которая перемалывает людей в фарш. И ты, со своим длинным язвительным языком и дешевой, показной бравадой, ты постоянно, как таран, бьешься в эту стену. Даже не пытаясь понять, что стоит за ней.       — Может, мне наплевать на твою стену! — голос Нила сорвался на крик, хриплый и бессильный. Он рванулся вперед, пытаясь встать, но тело предательски подкосилось, и он рухнул обратно на подушку, закусив губу от боли. — Может, я вижу только то, что ты — часть этой системы! Ее любимое, выкормленное ею же дитя! Ты пользуешься теми же методами! Ты… ты бил Жана! Я видел, как на него смотрят! Ты думаешь, я слепой? Чем ты лучше, Рико? Скажи мне! Чем ты лучше него?!       Вопрос повис в воздухе, огромный и неотразимый, как гильотина. Рико замер. Он смотрел на это бледное, искаженное болью и ненавистью лицо и искал ответ. Искал хоть что-то, что можно было бы вытащить из груди и бросить между ними как щит.       И ничего не нашел. Только пустоту. Только усталость.       — Я не лучше, — сказал он наконец. Голос его был тихим, почти беззвучным. Признание, вырванное клещами. — Я просто… начал раньше. Я знаю, где кончаются слова и начинаются настоящие, хрустящие кости. А ты — нет. И если ты не научишься, черт тебя дери, вовремя заткнуться, я не смогу тебя защитить. Даже ради Кевина.       Он отвернулся. Снова к окну. К своему бледному, разбитому отражению. Говорил уже не Нилу, а своему двойнику в стекле.       — Мое терпение, Джостен, не резиновое. И дядя сегодня очень ясно дал мне это понять. Ты — моя проблема. Проблема, которая уже стоила моей крови. И если ты не станешь… тише. Меньше. Если ты не перестанешь быть гвоздем, который торчит, я не смогу тебя прикрыть. Он просто выдернет этот гвоздь. И мне будет все равно.       Он услышал за спиной сдавленный звук — смесь хрипа и смешка. Презрительного, бессильного. И ещё — осознания. Он был не просто угрозой, а вещью, которую Рико вынужден прятать у себя, рискуя собой.       — Завтра, — продолжил Рико, не оборачиваясь, — ты выходишь на тренировку. Будешь делать то, что я скажу. Не потому что я этого хочу. Не потому что я твой капитан. А потому что любое твое неподчинение, любой твой взгляд не туда, любое лишнее слово дядя воспримет как мою слабость. Мою неспособность контролировать то, что мне принадлежит. А слабых здесь не жалеют. Стирают в порошок. Вместе со всем, что их окружает. С твоим драгоценным Кевином — в первую очередь.       В комнате воцарилась тишина. Но не мирная. Гнетущая. Насыщенная. Как перед грозой. Рико слышал за своей спиной тяжелое, выверенное дыхание Нила. Слышал, как тот борется с болью, с яростью, с желанием вцепиться ему в горло, и с новым, леденящим пониманием: его жизнь теперь зависит от способности этого избитого, ненавидящего его мальчика в четырёх стенах этой убогой комнаты продолжать притворяться сильным.       Ответа не последовало. Ни слова. Ни звука.       Рико медленно, с ощущением, что каждое движение отнимает год жизни, дошел до своей кровати и лег. Повернулся лицом к стене. К грубой штукатурке, которая была проще, честнее любого лица в этой комнате.       Боль вернулась, разламывая его на части. Но она была почти благом. Конкретной. Понятной.       За его спиной, на другой кровати, Нил не шевелился. Но Рико знал — он не спит. Он лежит там, в темноте, с открытыми глазами. В чужой комнате, на чужой кровати, вдыхая воздух, пропитанный присутствием врага. И в этих глазах нет и тени покорности. Там горит холодный, расчетливый огонь. Ненависть, пропущенная через призму унижения, страха и физической близости к источнику угрозы, и вышедшая с другой стороны чем-то другим. Более опасным. Пониманием правил этой личной, интимной тюрьмы.       Он не стал его союзником. Не стал его рабом. Он стал его личным джинном в бутылке — сильным, смертельно опасным и ненавидящим того, кто эту бутылку держит, пряча её у себя под кроватью. И Рико только что дал ему понять, что крышка на бутылке держится на честном слове и на истощенном терпении человека, который сам балансирует на краю.       Это была не победа. Это была отсрочка. Купленная ценой показанной слабости, брошенной в лицо правды и вынужденного раскрытия своей личной, уязвимой территории.       Рико закрыл глаза. Завтра будет тренировка. Завтра нужно будет снова быть «Королем». А сегодня… сегодня можно было просто быть разбитым, одиноким мальчишкой в своей собственной комнате, которая внезапно перестала быть убежищем, слушая, как его личный кошмар тихо дышит в двух метрах от него.       И этот звук был страшнее любого крика.