Receptaculum

«…и его взгляд отдает серебристо-серым. я этот цвет среди тысяч цветов узнаю! пусть от чудовища пахнет огнем и серой, но не оно уже смирно сидит у края. вместо когтей на простынку ложатся руки, нервно пытаясь мои отыскать ладони. пусть все окажется чьим-то дешевым трюком! пусть этот монстр сегодня меня не тронет! но моя тварь – будто чертово отраженье. только лишь зубы крупнее, чем полагалось. я замираю, забыв о любом движеньи, и понимаю, какая осталась малость – выпит до дна моей жизни неполный кубок, и не удастся теперь мне начать иную. ведь мой двойник, окровавлено скаля зубы, в сомкнутость губ сладострастно меня целует».

Владимир Листомиров, «dona nobis pacem»

Это был пруд. Чёрный, точно обсидиан. Гладкий, как зеркало. Совершенно неподвижный. Я полз по грязной влажной земле, мерзко чавкающей подо мной, и не желал ничего так сильно, как зачерпнуть из этого пруда полную пригоршню воды. Меня мучила жажда. Во рту и в горле горело адское пламя. Казалось, что последние несколько дней я глотал раскалённый песок. Язык распух, а губы покрылись коркой. Я полз из последних сил. В ладони впивались острые камни. Рассекая кожу, они получали глоток моей крови и, точно сытые псы, оставляли меня в покое. Оставались позади. Я не обращал внимания на боль в руках и ногах, всё это мелочи. Меня вела лишь жажда — звериная, унизительная. Я знал, что в этом пруду давно уже нет ничего живого. Вода слишком тёмная. Слишком… мёртвая. Но я больше не мог думать. Только полз. Когда до края оставалось чуть больше фута, земля подо мной задрожала. Сначала тихо — будто вдалеке рухнуло дерево. Потом сильнее. Я замер, всего на мгновение, но почти сразу вернулся к прерванному занятию. Когда мои руки коснулись кромки воды, поверхность пруда почему-то осталась спокойной. Вот только вместо моего отражения возникло другое лицо. Белое, как воск. Мёртвое. С нечёткими, точно плохо вылепленными чертами. Глаза — пустые дыры. Ни радужки, ни зрачков. Только бездна. Я узнал его. Не мог не узнать. — Ты жаждешь? — прошептал он моим голосом, но тише. Словно из-под воды. — Так пей. Я протянул руку. Ладонь дрожала, как у умирающего. Кончики пальцев коснулись поверхности — и тут же скользнули в ледяную пустоту. Теперь от моего движения вода, как и полагается, разошлась кругами, но под ней открылось не дно, а глубина, в которой плавали воспоминания. Отец, шепчущий мне на ухо сказки, рассказанные ему Тёмным Лордом о мире, который мы построим вместе. Мать, закрывающая лицо руками, в то время как на моей коже под действием палочки вырисовывается уродливый череп со змеёй. Пожиратели Смерти, череда лиц — то ли друзей, то ли палачей, так сразу и не понять. Грань слишком зыбкая. Грейнджер. Сначала — измождённая, с окровавленным предплечьем. Потом — дрожащая от ужаса в моих руках. И, наконец, смотрящая на меня с выражением, которое я не мог назвать. Что-то ухватило меня за запястье и потянуло в воду. Не руки. Корни. Обвились, как змеи. Я захлебнулся, не в воде — в боли, в памяти, в стыде. Я кричал. Или думал, что кричу. Небо стало алым. Пруд вспыхнул изнутри багровым светом. Из его чёрной глубины поднималось тело. Моё. Только мёртвое. Со ртом, полным песка. С глазами, полными страха. Тот, другой я смотрел на меня и говорил беззвучно: — Ты жаждешь понять. Получить ответы. Но ты ищешь их снаружи, в то время как всё, что тебе нужно, находится внутри. Я очнулся на холодном каменном полу. В знакомой до отвращения комнате. На губах — привкус золы. Пальцы стискивают пустой флакон из-под зелья. И, что хуже всего, мне всё ещё хочется пить.   - Это, конечно, не моё дело, приятель, но, кажется, у тебя проблемы. Голос Блейза обрушивается на меня в звенящей тишине, как раскат грома. Я нахожу его взглядом встревоженного, раздраженного и не выспавшегося, сидящим на подоконнике и лихорадочно соображаю, что мне ему сказать. Впрочем, он не позволяет очередной нелепой лжи сорваться с моих губ.   - На твоём месте, я разобрался бы с ними быстрее, чем о них узнает директор. А она узнает, Драко. Несколько минут назад здесь была Грейнджер. Я нашёл её рядом с тобой. Сидела на полу и, не знаю… то ли пыталась тебя разбудить, то ли убить нахрен. Мне удалось её спровадить, но… сам понимаешь, у неё есть основания тебя сдать. Хуже моего дряного сна было лишь пробуждение. А хуже пробуждения было мерзкое послевкусие от слов лучшего друга. Да, Грейнджер может стать моей новой проблемой. И с этим надо что-то делать. Хотя, кого я обманываю. Грейнджер была моей проблемой всегда. Вопрос лишь в том, как разобраться с ней на сей раз. *** Ледяное дыхание угасающего ноября, точно дыхание самой Смерти, через щели замка вынуждает учеников укрываться в жарко натопленных гостиных. Все прячутся, как крысы, в своих норах, греют озябшие пальцы у огня и делают вид, что живы. Я – нет. Я не прячусь. Я гнию изнутри. Их редкий шёпот за стенами — как скрежет. Их смех, их глупые разговоры, их иллюзии — всё это ужасно бесит. Почему они живут свою жизнь здесь и сейчас, а я даже не чувствую времени? Не помню, когда в последний раз просыпался в своей постели. Или ел. Или… просто дышал, чтобы дышать, а не за тем, чтобы доказать себе, что я ещё не исчез. Я теперь всего лишь жалкая тень от самого себя. Блейз… Он единственный, кто ещё рядом. Единственный, кто не спрашивает, хотя понимает, что со мной что-то творится. И всё равно — я держу его на расстоянии. Он не должен знать. Он не выдержит того, что грызёт меня изнутри. И хотя время от времени меня посещают мысли о том, что этой проблемой стоило бы с кем-то поделиться, я почти сразу гоню их от себя. Чем поделиться? Тем, что я себя не контролирую? Или, быть может, тем, что в приступе гнева, который нередко накрывает меня, точно пелена, я только и вижу, как вгрызаюсь зубами в нежную белую шею, точно чёртов вампир? А может рассказать о моих кошмарах и лунатизме? Интересно, после которого из откровений меня запрут в одной палате с Локонсом в Мунго? Нет, я не мог так рисковать. Но если в том, что Блейз будет держать язык за зубами, я был практически уверен, то с ней… таких гарантий у меня не было. Я должен был заставить её молчать. Любой ценой. Найти девчонку не составляет труда. Даже будучи старостой школы, она умудряется выкроить в своём расписании время на библиотеку. Я знаю, что она ходит туда почти каждый вечер совершенно одна. Давняя привычка, от которой, несмотря ни на что, Грейнджер так и не смогла избавиться. Как и прежде гриффиндорская выскочка выискивает в книгах ответы, которых на самом деле не существует. Как будто буквы могут её спасти. В прошлом не смогли. На часах уже почти восемь вечера, когда я оказываюсь среди высоких стеллажей, пахнущих пылью, чернилами и чем-то затхло-приторным, как старое проклятье. Мадам Пинс неодобрительно смотрит на меня, но я обворожительно улыбаюсь ей. От этой улыбки сводит скулы.   - Нет-нет, я не за книгой. Пришёл сообщить моей подруге, что её разыскивает профессор Флитвик. Мисс Грейнджер, вы наверняка с ней знакомы. Мадам Пинс никак не меняется в лице, услышав мою ложь. Ей, видимо, плевать, что меня сюда привело. Единственное, чего хочет хранительница книг, такая же древняя, как и её безмолвные подопечные, так это чтобы я поскорее убрался отсюда. Посчитав её осуждающий взгляд разрешением, я на всякий случай ещё раз улыбаюсь, а затем прохожу вглубь библиотеки. Пожалуй, у этого места есть своё очарование. Здесь царит тишина, нарушаемая лишь редким шелестом страниц, скрипом пера засидевшегося студента и звоном цепей из запретной секции. Сотни стеллажей превращают и без того огромное помещение в запутанный лабиринт, выбраться из которого может лишь тот, кто уже знает, как. Я мало бывал здесь раньше и никогда ещё не заходил настолько далеко. В этой части библиотеки горит значительно меньше свечей, учеников и вовсе нет, полагаю, во многом потому, что им сюда попросту нельзя, но за одним из стеллажей явно слышится какой-то шорох. Я останавливаюсь. На мгновение. Пульс мой вдруг учащается, сердце гулко и быстро колотится, будто не в груди, а в ушах. К горлу подступает ком. Странная реакция моего тела заставляет усомниться в правильности принятого решения. Мысли в голове путаются, я не могу разобраться в них, не могу упорядочить. Часть меня требует немедленно уйти отсюда, пока я не наделал новых глупостей. Но другая, очевидно, отвечающая за идиотские решения, велит остаться. И я делаю шаг вперёд. За стеллажом, который скрывал укромный уголок со столом и парой стульев, спиной ко мне стоит Грейнджер. На ней школьная мантия, хотя в столь поздний час мало кто из учеников придерживался строго дресс-кода. Не знаю, почему я вообще обращаю внимание на подобные мелочи. Она бережно застёгивает пряжку на обложке очень старой книги, и я мысленно почти уже настраиваюсь на то, чтобы привлечь ее внимание, но… Почему-то именно в этот момент девчонка оборачивается, едва не сшибив меня здоровенным томом, и роняет свою убийственно тяжёлую книженцию прямо мне на ноги. Требуется всё моё самообладание, чтобы не заорать от боли и не выругаться. Плохо понимая, что делаю, я не позволяю ей подобрать фолиант и, не придумав ничего лучше, наступаю на кожаную обложку носком ботинка. Точно трофей книга теперь лежит рядом со мной на дощатом полу, явно недовольная происходящим, судя по её едва уловимому трепыханию.   - Ты… - то ли испуганный шёпот, то ли судорожный вздох. Давно я не видел девчонку так близко. Взгляд как-то сам собой фиксирует малейшие изменения в её лице, видимо, затем, чтобы являть мне его потом в кошмарах. Самое время объяснить ей, зачем я её вообще искал, чтобы быстрее покончить с этим, но язык точно приклеился к нёбу. Я давно не ощущал ничего подобного. Будто загнанный в ловушку зверь с быстро колотящимся сердцем я совершенно не представляю, что делать дальше. Но почему? Что в этой девице с непослушными растрёпанными волосами, наспех собранными на затылке обычным карандашом, вдруг напугало меня? Что в её виде — нелепом, небрежном, совершенно неидеальном — вдруг заставило меня почувствовать себя уязвимым? Между бровями залегла складка, уголок губ и кончики пальцев перепачканы чернилами. Ничего необычного. Я видел её такой сотни раз. Грейнджер выглядела всего лишь уставшей, но не грозной. Ни палочки в руках, ни даже злосчастной книги, которой она при желании могла бы в меня запустить. Только глаза, распахнутые, полные страха. Такого сильного, что невольно захотелось отступить. Спрятаться. Что она видела, глядя на меня? Неужели боялась? Все ещё? Я не двинулся с места, хотя очень хотел. Это ты трус, Малфой. Самый настоящий. Потому что это — не дуэль. Не спор. Не пререкания на публике. Вот она. Та, кого ты искал. Причина и источник твоих бед. Совсем рядом. Достаточно просто разговора. Обычного, не обвиняющего. Без угроз и требований. По-хорошему… Возможно, она бы смогла понять. Понимала ведь она других. Возможно, если бы я просто попробовал… — Ты… что-то хотел? — спросила Грейнджер чуть громче и значительно тверже. Почти спокойно. Как будто хотела показать, что взяла себя в руки. Как будто я мог ей поверить. Я сглотнул. — Да, — едва слышно. Пауза. Пауза, в которую, кажется, провалилась вся моя тщательно отстроенная броня. — Я… я не знаю. И это было страшно. Страшно вдруг утратить контроль над собственными мыслями. Страшно стоять вот так, глупо, неловко, с осознанием её власти надо мной, которую она сама ни черта не осознавала. Но Грейнджер не шелохнулась. Даже не отступила. Просто смотрела. Прямо. В самую суть. Словно могла видеть больше, чем я. Я ощутил себя обнажённым. Не в том смысле, что на мне вдруг испарилась одежда, конечно. Просто мне казалось, что одним этим взглядом ей удалось вывернуть меня наизнанку. Забраться под кожу. Узнать всё, что творилось в моей душе. При условии, что у меня всё-таки была душа.   - Кажется, я понимаю, - Грейнджер вернулась к столу, за которым работала до того, как мы столкнулись, и принялась убирать в сумку перо, чернильницу и длиннющий свиток, исписанный от начала до конца. Раньше она никогда бы не повернулась ко мне спиной.   - Это по поводу твоих… эм-м-м, ночных похождений. Думаешь, найдя тебя на полу женского туалета в бессознательном состоянии, я непременно сообщу об этом директору. Расслабься, Малфой. Я не стану.   - Не станешь, - эхом повторил я. – И за своё молчание ты, конечно, попросишь…   - Я не стану, потому что мне плевать, - перебила она меня, обернувшись так резко, что держащиеся на карандаше и честном слове волосы рассыпались по её плечам и спине, скрыв от меня часть её лица. Карандаш глухо упал на мягкую обивку кресла, но девушка даже не обратила на него внимания.   - Тебе незачем было тратить драгоценное время на то, чтобы разыскать меня. Поэтому давай притворимся, что этого разговора не было. Хорошо? И верни мне мою книгу, этому фолианту больше пятисот лет. Я не могу даже пошевелиться.  Книга всё ещё лежит у моих ног. — Плевать, значит, — говорю я медленно. — Вот как. Грейнджер ничего не отвечает. Просто продолжает аккуратно, почти педантично сворачивать свой свиток. Руки у неё дрожат. Совсем чуть-чуть, но я это замечаю. — Если тебе и правда всё равно, — добавляю я, — почему тогда не ушла оттуда сразу, как обнаружила меня? Блейз сказал, что ты сидела рядом со мной и… не знаю… пыталась привести в чувство? Она замирает. На миг — не более. — Я… — её голос звучит глухо. — Я сделала то, что сделал бы любой. — Нет, — качаю я головой. — Любой бы ушёл, позвал на помощь, в конце концов. Ты — осталась. Она снова резко оборачивается.   - Чего ты от меня хочешь? И правда. — Ничего, Грейнджер. — я медленно наклоняюсь, поднимаю, наконец, книгу, но прежде чем вернуть её, читаю на обложке выцветшее название «Тысяча и одно сонное зелье на все случаи жизни».  – Зачем тебе это? Не припомню, чтобы Слизнорт задавал нам подобное.   - Боюсь, это не твоего ума дело, - девушка забирает книгу из моих рук и прижимает к себе так, точно хочет укрыться за ней, как за щитом. Она действительно боится. Хотя отчаянно пытается скрыть это.   - Ночные кошмары? – не понимаю, почему я до сих пор не ушёл. Почему цепляюсь за эту догадку, точно утопающий за соломинку. Какое мне вообще дело?   - Давай договоримся. Раз и навсегда. Тебя не касается, что, как и для чего я делаю. Меня в свою очередь не заботит, почему удобной постели ты предпочитаешь женский туалет. Просто вернись в свою гостиную и забудь о моём существовании. Она отворачивается, как будто я уже исчез. Торопливо, но бережно возвращает книгу на место, однако отчего-то не спешит уходить. Вцепившись пальцами в полку, девушка будто ищет в ней поддержку. Я тихо, почти беззвучно подхожу. Встаю в считанных дюймах от неё, точно зная, что она чувствует моё присутствие, чувствует всем своим существом, и касаюсь книжной полки совсем рядом с её рукой.   - Каждый день с момента нашей первой встречи всё, чего я хотел – забыть о твоём существовании. Она не отвечает. Упрямо смотрит в окно, за которым давно стемнело. Что она там видит? Возможно, наше отражение? Я стою за её спиной, почти впритык. Воздух между нами натянут, как струна. Я медленно опускаю взгляд на её руку. Длинные пальцы, напряжённые суставы. Кожа на костяшках побелела. Ещё чуть-чуть - и она может сорваться. Убежать. Обернуться. Сказать что-то, что разрежет воздух, как лезвие. Но она молчит. Я не притрагиваюсь к ней. И не собираюсь. Но мысленно провожу черту между нами, вдоль книжной полки, вдоль этих двух лет, что разделяли тогда и теперь. Теперь она не вжимается в стену от страха. Она стоит прямо. Молчит. И это молчание хуже любых слов. Проблема в том, что в глубине души мне действительно жаль. Только я понятия не имею, чего: содеянного или неосуществлённого. — Не бойся, — говорю я, наконец, глухо. — Я не останусь. Но если ты проболтаешься, я убью тебя. Не сомневайся. Слова как обычно срываются с языка раньше, чем я успеваю их обдумать. Но, может, оно и к лучшему. Разворачиваюсь. Шагаю прочь убеждённый в том, что угроза точно должна подействовать. Она знает, что я не бросаю слов на ветер. Но в груди почему-то не становится легче. *** Расписание шестого курса лежало передо мной, и я изо всех сил пытался понять, как один человек может посещать такое количество предметов и не свихнуться при этом. В перечне уроков практически не было окон. Из плюсов – далеко не все занятия она посещала со своими дружками, а значит, возможность застать её врасплох все-таки существовала. По средам и пятницам у грязнокровки последними стояли нумерология и история маглов (будто магловским выродкам действительно было, чему там учиться), и оба этих урока проходили довольно далеко от гриффиндорской гостиной. Я просто обязан был воспользоваться подвернувшейся мне удачей. Да, профессор Снейп настоятельно рекомендовал мне держаться от девицы подальше после прошлого… инцидента, но он не мог заставить меня отказаться от этой затеи. Никто не смог бы. Порой мне казалось, что даже если бы я действительно захотел прекратить преследовать её, у меня все равно не вышло бы. Что-то во мне требовало возмездия. Что-то, что я не мог контролировать. Всё началось с писем. Она получала их через школьных сов. Находила среди страниц своих учебников. Даже на самом дне своей сумки. Потом наши встречи стали значительно чаще, чем были за все предыдущие годы обучения. Мы пересекались абсолютно везде, куда бы она ни пошла. Даже во время матчей по квиддичу, я неизменно ловил со зрительских трибун её взгляд и, пролетая мимо, отвечал ей. Лёгким издевательским наклоном головы. Я добился того, что девчонка стала осторожнее. Почти не ходила по замку в одиночестве. Нервно озиралась по сторонам, оказываясь в безлюдном коридоре. Крепко стискивала палочку даже у портретного проёма своей гостиной. И всё же она была беззащитна. Так по-детски бессильна и уязвима передо мной. Я знал о ней почти всё. Знал, что сегодня она выйдет одна. Грейнджер всегда задерживается, если преподаватель увлечён лекцией, особенно по истории маглов. Любопытство — её ахиллесова пята. А я… я умею ждать. Факелы, как и положено, потухли, когда девушка свернула в западное крыло – единственный путь в гостиную Гриффиндора. Тусклый свет, проникающий через крошечные окна, лёгкий туман, скапливающийся к вечеру в нижних коридорах. Камень отсырел, пах грибком и холодным железом. Я встал в тени между арками, где стена проваливалась в нишу. Стоять пришлось почти неподвижно — пальцы заныли от сжатия, позвоночник — от напряжения. Но я был спокоен. Я умел быть тенью. Ещё отец учил: самая страшная угроза — та, которую не видят, но уже чувствуют. И вот — шаги. Лёгкие, чуть торопливые. Не бег, ещё нет. Но она уже настороже. Грейнджер шла, прижав к груди книги, будто они могли защитить. В рукаве мантии скрыта волшебная палочка. Наивная. Думает, что успеет её достать. Плечи напряжены, взгляд лихорадочный, будто девушка вслушивается в каждый звук, ожидает подвох. И правильно делает. Я следовал за ней беззвучно, как в танце. Полшага позади, не ближе. Только чтобы ощущала моё присутствие, но не могла быть уверена на сто процентов. Несколько раз она оборачивалась. Никого. Потому что я уже знал, где именно остановиться, чтобы не выдать себя даже дыханием. У поворота к лестнице, где для нее, точно долгожданный рассвет забрезжила надежда на спасение, я поднял палочку и почти беззвучно прошептал заклинание. Тонкая серебряная нить возникла поперёк прохода. Почти невидимая. Почти. Она шагнула — и споткнулась, как я и рассчитывал. Неловко, но всё же сумела устоять. Я сделал два быстрых шага и успел до того, как она вскрикнула. Рука легла ей на плечо — стиснула больно, в этом месте у неё наверняка останутся синяки в форме моих пальцев. Другая перехватила запястье, нащупав под тканью рукава палочку, которую она, как я и предсказывал, не успела достать. — Добрый вечер, — прошептал я. — Надеюсь, ты не слишком спешишь. Она замерла. Ни звука. Ни движения. Только дыхание — прерывистое, как у загнанной лани. Не составило особого труда подтолкнуть её к стене. — Ты стала какой-то рассеянной, Грейнджер. Ходишь одна. Не замечаешь ловушек. Это не похоже на тебя. Я смотрел ей прямо в глаза. В её зрачках — дрожь, не ярость. А ещё страх. Практически ужас. — Ты ведь знаешь, как это бывает, когда у тебя больше врагов, чем друзей? Где угодно стоит ожидать опасность. Я не угрожал. Не кричал. Просто был рядом. Ближе, чем позволено. На мгновение мне показалось, что она скажет что-то. Ругательство, угрозу, просьбу. Но нет. Ни звука. Она только смотрела. Губы побелели от напряжения. Я приблизился почти вплотную. Ладонь соскользнула с её плеча вниз — по предплечью, крепко, с нажимом, пока пальцы не обвились вокруг её запястья. Я касался её не в первый раз. Но каждое моё касание, как и впервые, отзывалось в ней дрожью. «Вот так. Молчи. Слушай». — Всё ещё думаешь, что я просто пугаю тебя? — прошептал я, едва не касаясь губами её уха. — Всё ещё надеешься, что кто-то придёт на помощь? Она не отвечала. Упрямая. Как всегда. Молчит, как статуя. Но статуи не дышат так. Не пахнут потом и страхом. Я провёл пальцами по её боку, медленно, лениво. Почти ласково. Как хозяин по принадлежащей ему вещи. Только она мне пока не принадлежит. Ещё нет. — Ты дышишь, как тогда, — сказал я. — Быстро, шумно, рвано. Помнишь? Коридор восьмого этажа. Ты на коленях передо мной, жалкая, ничтожная. И я. Мои пальцы на твоей шее. Я провёл рукой по её горлу, в том же месте. Она вздрогнула. Приятно. Сжал пальцы. Едва-едва. Только чтобы напомнить. — Если бы не Снейп… — Я не договорил. Слова застряли, как кость в горле. Я не мог сказать, чем бы всё закончилось. Не хотел. Или наоборот — хотел слишком сильно. Она попыталась отпрянуть, но я поймал её бедро коленом, прижал к стене сильнее. Она задышала чаще. Сердце её билось в моей руке, я чувствовал это — сквозь ткань, сквозь плоть. «Она твоя. Уже. Просто возьми». Снова этот голос в моей голове. Порой он спит, порой, как сейчас, отдаёт приказы. Иногда я могу ему противиться. Но чаще – нет. — Знаешь, почему я тебя не убил? — спросил я, не глядя в глаза. Лбом уткнулся в её висок. — Потому что не хотел, чтобы всё закончилось быстро. Хотел, чтобы ты помнила. Долго. Каждый день. Она повернула голову. Близко. Её губы почти коснулись моих. Но не от желания. Нет. От боли, от жажды воздуха, от того, что уже не знает, как встать, чтобы не коснуться меня. — Думаешь, я боюсь тебя, придурок? — прохрипела она. Я усмехнулся. — Думаю, да. Я отпрянул от неё, но медленно. Без моей опоры она едва не упала. Пальцы мои скользнули вниз по её запястью, потом по кисти — и я взял её руку. Поднёс к лицу. Повернул ладонью вверх. На запястье отчётливо виднелись тонкие полукруглые шрамы, точно от ногтей. — Видишь? — Я провёл по одному из них пальцем. — Я могу забраться тебе под кожу. Я отбросил ее руку. — Когда я захочу — ты снова забудешь, как дышать, — сказал я. — Потому что у тебя не будет выбора. Коридор все еще был пуст. По полу точно длинные когти ползли черные тени. Я отступил. Пять шагов. Десять. Не оборачиваясь. — Сладких снов. Голос в голове стих. На какое-то время. Холод в груди — нет. Он там навсегда. Вместо сердца. *** Звук моих шагов разносился по коридорам гулким эхом. Я освещал себе путь волшебной палочкой, чем страшно раздражал уже успевшие погрузиться в сон портреты. У самой двери подземелья, когда до гостиной оставалось несколько футов, я услышал голос. — Ты запаздываешь, Драко. Он не был резким. Звучал тихо, устало. Я остановился. Но обернулся не сразу. — Профессор. Снейп стоял в тени. Как всегда. Не двигался. Но тьма вокруг него будто сгустилась, словно признавая его хозяином. Его взгляд — прямой, пронзающий, осуждающим, однако, не был. Скорее задумчивым. — Поздний час, — продолжил он. — Обычно ты в это время уже у себя. — Сегодня — исключение, — сказал я. Голос мой был хриплым. Слишком. Я это понял сразу — и он тоже. Снейп вышел из тени. Подошёл ко мне медленно, почти церемониально. — Исключения, — мягко повторил он, — делают жизнь непредсказуемой. А ещё они могут добавить проблем. Я сдержал дрожь. Не потому что боялся. Потому что он смотрел — не на меня, а вглубь. В самое сердце. — Кто-то пострадал? — Нет, — ответил я. Слишком быстро. Слишком чётко. Снейп заметил. Но не прокомментировал. Только медленно кивнул. Как будто сделал в уме пометку. — Драко, — сказал он спокойно, — мы с тобой оба знаем: у нас мало права на ошибки. Особенно те, что совершаются с… эмоциями. Я молчал. Он подошёл ближе. Совсем. Теперь между нами оставалось меньше шага. — Ты возбуждён, взбудоражен. Не думаю, что виной тому предвкушение скорого сна. Он не спрашивал. Он констатировал. Голос его не дрожал. Не обвинял. Он был — как тонкий клинок, что касается кожи, но не режет. Пока нет. — Я справился, — сказал я, наконец. — Всё под контролем. Снейп посмотрел на меня дольше, чем требовалось. И я понял — он верит. Не полностью. — Надеюсь, ты понимаешь, — произнёс он тихо, — что доверие — это роскошь. И что я не могу позволить тебе всё разрушить… Не сейчас. — Я понимаю, — ответил я. — У меня всё под контролем. Он медленно кивнул. Его взгляд стал мягче — но в нём всё ещё была сталь. Уважение в нём было настоящее, но тяжёлое. Как будто я — не просто ученик, а оружие, которое он сам выковал, и теперь держит в руке. — Тогда иди. Умойся. Приведи себя в порядок. И молчи. Если кто-то задаст вопросы — ты их не слышал. — Да, сэр. Снейп развернулся. Не спеша. И прежде чем исчезнуть в тени, добавил — почти как напутствие:   - Под покровом ночи можно укрыть множество тайн. Однако прежде чем забрезжит рассвет, ты должен научиться укрываться сам.   - Я должен бояться солнечного света?   - Нет, Драко. Если, конечно, тебе нечего скрывать.