Receptaculum

эта болезнь так надуманна и смешна. знаешь, залезть к тебе в голову слишком просто. мы продаём твои страхи в больших мешках. (нынче на страх не бывает плохого спроса). каждый желает кошмары приобрести, страшные сны – тридцать лет, как легальный допинг. как говорят? не всё золото, что блестит? мы проживаем почти на алмазных копях. людям сегодня так нужен адреналин, а твой невроз как нельзя здесь пришёлся кстати! ты понимаешь, что мы тебе помогли, вытащив монстров наружу из-под кровати?...

В. Листомиров«легальный допинг»

Мы сверлим друг друга взглядом. Я и Забини. Он стоит, подпирая спиной закрытую дверь со скрещенными на груди руками, я сижу на коленях перед спящим Малфоем. Картина в духе Дали. Не иначе. Слизеринец выглядит не выспавшимся, точно пробуждение далось ему с трудом, и, будь его воля, он не торчал бы здесь в столь ранний час. Вопрос был, пожалуй, лишь в том, почему он пришёл? Знал о ночных «похождениях» приятеля? Или имел к ним какое-то отношение? - Сойдёмся на том, - нарушил тишину парень, - что нас обоих здесь быть не должно. Нас… троих. Он взглянул на лучшего друга без особого удивления. Даже немного устало. Что, черт возьми, вообще происходит? Мне стоит сказать ему, что об этом непременно нужно сообщить кому-то из профессоров, но вместо этого я просто неуверенно киваю. - Ты уже можешь идти, - говорит Забини, почему-то глядя на меня, а не на Малфоя. – Дальше я сам разберусь. Эта просьба – моё спасение. Я не должна буду выяснять, какого Мерлина здесь творится. Нужно просто выйти за дверь и обо всём забыть. Никаких проблем. Я поднимаюсь с некоторым трудом, потому что ноги затекли, и медленно подхожу к двери, едва не касаясь Забини плечом. Он всё ещё смотрит на меня, я знаю. - Зачем? – всё же не выдерживаю я, стиснув дверную ручку. - Зачем – что? - Зачем вы вернулись? Не из любви к Хогвартсу и явно не от тяги к знаниям. Было что-то ещё. Но что? Он подходит ближе, встаёт за моей спиной, и тело моё покрывается мурашками. В памяти воскресают картины, которые я месяцами старалась похоронить. Выкорчевать, точно гнилой корень. - Думаешь, из-за тебя? – ухмыляется слизеринец, наклоняясь ко мне так близко, что от его дыхания шевелятся волосы у моего виска. Я замираю от страха и отвращения. Не потому, что ничего не могу сделать ему. Но потому что глаза застилают картины прошлого, парализуя меня. Возвращая назад. Обнуляя все мои попытки снова стать нормальной. - Я н-не… - голос звучит жалко, и я, не в силах больше испытывать всю эту гамму чувств, дёргаю ручку двери и стремительно покидаю комнату. Забыть. Забыть. Забыть. Сердце колотится где-то в горле, когда я спускаюсь по лестнице на первый этаж. Всё изменилось. Теперь ничего не будет как раньше. Он… они не станут поджидать меня в тёмных коридорах замка. Не будут следовать за мной по пятам, точно липкие чёрные тени. Я могу входить в пустые классные комнаты без опасения. Никто не коснётся меня без моего разрешения, а если и попытается, я смогу дать отпор. Я правда смогу. - Гермиона? Он находит меня на скамейке рядом с одной из каменных арок. Я сижу, обхватив себя руками за плечи и часто глубоко дышу. Не помню, как вышла наружу. Наверное, воспалённый мозг в стрессовой ситуации работает на автопилоте. Только теперь с появлением лучшего друга начинаю осознавать, что здесь вообще-то ужасно холодно, и кожа моя заледенела. - Что с тобой? – в зелёных глазах за круглыми стёклами очков отражается тревога. Ему уже доводилось видеть меня такой. И не раз. Конечно, Гарри не знает всего. Но, подозреваю, что о многом догадывается. Тогда, на шестом курсе, они стали по-настоящему заклятыми врагами. Он тоже рассказывал мне далеко не всё. Но ссадины, синяки и порезы на его лице и теле были куда красноречивее слов. Тёмными вечерами в кабинете трансфигурации или у камина в нашей гостиной я залечивала его раны, Гарри же, глядя на меня из-за своих треснувших в очередной раз очков, не говорил ни слова. Никто из нас не осмелился произнести очевидное вслух. Его все чаще оставляли после уроков, назначали наказания, Малфой с приятелями в большинстве своём участи этой избегали. - Мистер Поттер, - устало вздохнув, профессор Макгонагалл, смотрела на него так пристально, точно пыталась заглянуть в самую душу, - объясните мне, почему вас опять пришлось оттаскивать от мистера Малфоя прямо в кабинете Защиты от тёмных искусств? Если бы не профессор Снейп, вы бы нанесли этому юноше серьёзные повреждения. Я молчу о том, что по вашей милости Гриффиндор лишается львиной доли заработанных другими учениками баллов. Просто объясните, почему? - Профессор, - вмешалась тогда я, войдя в учительскую без стука, - Гарри просто защищал меня. Драко Малфой большой любитель оскорблять исподтишка. Я давно с этим смирилась, но Гарри… Ему это слышать очень тяжело, потому что и его… мама была из семьи маглов, и… Гарри взглянул на меня, но промолчал. Профессор Макгонагалл покачала головой и, велев моему другу зайти позже к Снейпу за очередным наказанием, выставила нас обоих за дверь. Теперь он решительно стягивает с себя мантию и набрасывает мне на плечи. А после, не говоря ни слова, уводит за собой. Забавно, ведь я неделями пыталась поговорить с ним, пока он старательно прятался от меня по всей школе, а теперь единственное, о чём я могу мечтать – отгородиться от него, чтобы друг не видел меня такой. Мы останавливаемся в коридоре на четвёртом этаже. Замок потихоньку просыпается, и звонкие голоса учеников раздаются уже отовсюду. Впрочем, здесь относительно тихо. В ежедневном патрулировании школы есть существенный плюс: в конечном итоге ты изучаешь замок, точно свои пять пальцев. Я прижимаюсь к каменной стене, всё ещё кутаясь в мантию Гарри, а он терпеливо ждёт объяснений. Не знаю, что ему сказать. И нужно ли это делать? - Что-то гложет тебя. Я знаю. Там, во дворе, на тебе просто лица не было. - Гарри, - почти шепчу я, потому что голос вдруг сел. – Мне следует разобраться в этом самой. Это… мои внутренние демоны. И я должна сама их одолеть. Ничего страшного не происходит, просто… - Когда я переступил порог школы два месяца назад, - его голос звучит тихо и отстранённо, точно он вообще не ко мне обращается, - я подумал, что эти стены помогут мне. Что ежедневная рутина отвлечёт от кошмара, в котором я жил всё это лето. Но я ошибся. Я хожу по этим коридорам, но вижу только разрушенные стены, кровь на полу и тела моих погибших товарищей. Каждый раз. Я захожу в класс, и все тут же начинают глазеть на меня, точно на какую-то диковинку. Цирковую зверушку, выставленную на обозрение потехи ради. Я не могу смотреть на Джинни. Каждый раз глядя на неё, вижу, как умирает Фред. Я не могу делать вид, что я нормальный, такой как они. Потому, Гермиона, что ни черта это не правда. Мои руки покрыты кровью тех, кого кто-то из них знал и любил. Тех, кого знал и любил я сам. И это просто уничтожает меня. Каждый грёбаный день. Понимаешь? Он подходит ко мне и крепко сжимает мои плечи, точно утопающий, цепляющийся за спасательный круг. Сомневаюсь, что подхожу на эту роль. Боюсь, я и вовсе утяну его на дно. Но он не даёт мне озвучить эту мысль. Не даёт отстраниться. - Я думал, что если буду избегать тебя, то уберегу. Но у меня ничего не получается. Народный герой, лицо десятков магических журналов по всей Британии, Мальчик-Который-Выжил, всего лишь слабый сломленный человек. Вот кто я на самом деле. И мне… нужна помощь. Твоя помощь, Гермиона. Больше у меня просто никого нет во всём мире. Мне больно слышать его исповедь. И обнимая, прижимая его к себе, я чувствую жгучую резь в глазах, но всё же не позволяю слезам пролиться. Проблема в том, что он нужен мне не меньше, чем я ему. Но мне страшно. Отчаяние способно толкать людей на необдуманные поступки, о которых рано или поздно они будут крепко сожалеть. *** Национальный парк Нортамберленд мы посещали с родителями, когда мне было восемь. Добираться до него, конечно, приходилось несколько часов, буквально через всю страну, да и подъём в горы Чевиот-Хиллс оказался довольно изнурительным, особенно для меня, не сильно ладившей с физическими нагрузками, но результат того стоил. Наградой усталым путникам было раскинувшееся над головой бескрайнее звёздное полотнище. Я никогда в жизни не видела ничего прекраснее. В шумном мегаполисе, который озаряют электрические огни, звёзд почти не видно, но здесь, в месте, далёком от цивилизации, от их обилия кружится голова. - Эта едва заметная полоска из звёзд и туманных облаков – Млечный Путь. Разумеется, лишь малая его часть, - сказал мне отец, когда мы втроём, подложив руки под головы, лежали в своих спальных мешках и любовались небом. – А если провести воображаемую линию между вон теми звёздами, то получится созвездие Орион. А это Сириус, она самая яркая на небе. Сириус на своём месте и по сей день. Я сижу, запрокинув голову, и смотрю в ясное ночное небо, пытаясь вспомнить всё, чему учил меня когда-то, кажется, в прошлой жизни, мой отец. Здесь и сейчас всё, что у меня есть – это воспоминания о нём и маме. У них нет даже воспоминаний. Впрочем, надеюсь, что это не мешает им быть счастливыми. В холодном ноябрьском воздухе отчётливо ощущается дыхание Северного моря. С чёрных гранитных скал, на которых мы разбили нашу палатку, увидеть его было нельзя, но ледяной ветер имеет солоноватый привкус и доносит до моего слуха далёкие крики чаек. И чего только этим глупым птицам не спится в такой час? На мне обычная магловская куртка, защищающая от холода, но прямо под ней кожи касается ледяной кулон старинного ожерелья, и, даже спустя несколько часов, что я надела его, он так и не стал ни на градус теплее. Я знаю, как работает эта ужасная штука. Проникая в потаённые уголки моей души, медальон вытаскивает на поверхность самые скверные воспоминания и навязчивые мысли. Если мне не повезло ночевать в нём, он с лёгкостью пробирается в мои сны, и тогда кошмары, от которых просыпаешься в холодном поту, обеспечены. Днём его влияние немного слабее, но всё ещё достаточно ощутимо. Наверное от нелепых поступков, к которым толкает меня этот дьявольский предмет, спасает лишь моя уязвлённая гордость. Не могу и не стану исполнять чужую волю. Не позволю какой-то вычурной безделице диктовать мне, что и как делать. Но этот гадкий змеиный голосок в моей голове всё же не так просто заткнуть. «Он ушшшёл… Ты была неважна. Не имела значения. Он сссломалссся при первых же трудноссстях. Вот кого ты выбрала. Ссслабака. Жалкого неудачника». «Знаешшшь, почему ты сссидишшшь здесссь и ждёшшшь? Ты уверена, что не зассслуживаешшшь большшшего. Тебя не за что любить. Тобой можно только пользоватьссся. Та сссамая дурочка, которая придёт на помощщщь по первому зову. Подссставит плечо. Пожертвует всссем. А что взамен, Грейнджер?» «А может, тебе и вовсссе чужды чувссства? Посссле того, что сссотворил ссс тобой сссын Малфоев, ты, вероятно, просссто сссломаласссь? Сссломанная игрушка, вот кто ты. Сссломанная и пуссстая внутри». Хочется сорвать его с шеи и зашвырнуть подальше с вершины скалы, но здравый смысл всё же побеждает. Просовываю руку под куртку и крепко сжимаю медальон, точно надеюсь, что от этого он треснет. Острые края кулона впиваются в ладонь так сильно, что на коже выступают капли крови, но боль, как ни странно приносит облегчение. Заглушает на какое-то время бурю в моей душе. Такой он и застаёт меня. Костёр давно прогорел, а я всё стискиваю уродливое ожерелье в руке, не замечая, что рукав куртки пропитался моей собственной кровью. - Что, чёрт возьми, ты такое делаешь? Его голос выводит меня из оцепенения. Я одергиваю руку, и несколько рубиновых капель падает на землю. - Сними его, - требует Гарри и, схватив меня за другую руку, тянет за собой в палатку. – Сейчас же, Гермиона. Облегчение, когда медальон оказывается на столе, можно сравнить с эйфорией. - Я думал, он на тебя не действует, - бормочет Гарри, вынимая из под моей подушки бисерную сумочку. - К сожалению, это не так. Раньше было проще, но потом… - Акцио бадьян, - тихо произносит друг. В углу палатки на деревянной тумбочке стоит старенькое радио, которое Гарри слушал, пока я сидела на улице. Незнакомый голос диктора сообщает последние новости, которые по традиции заканчиваются оглашением нового списка пропавших без вести или погибших. В списке есть знакомые нам обоим имена, и от этого становится особенно паршиво на душе. Гарри неуклюже накладывает на мою руку компресс, стараясь не причинить боли, но даже когда на коже не остаётся ни царапины, продолжает бережно сжимать мою ладонь. - Если хочешь, я могу избавить тебя от него вовсе, - наконец, произносит он. - Буду носить сам. - Не говори глупости. Я поднимаюсь, чтобы подойти к столу, на котором, поблёскивая огромным изумрудом, лежит медальон, но Гарри останавливает меня. - Не надо. Пусть побудет здесь. Никуда он отсюда не денется. Лучше поспи. Ты и так дежурила почти всю ночь. Кажется, он собирается выйти наружу, чтобы заменить меня на дежурстве, но я осторожно тяну его за рукав и останавливаю. Гарри непонимающе смотрит на меня. Секунду. Или вечность. Потом его глаза прищуриваются, и на какое-то мгновение я надеюсь, что он что-нибудь скажет. Что-нибудь правильное. Но он этого не делает. Молча подходит ко мне и заключает в объятия. Я тянусь к нему, точно к единственному источнику света в кромешной тьме. Словно во всём мире больше совершенно никого не осталось, кроме нас двоих. Мы стоим так, обнявшись, посреди палатки на краю отвесной скалы, а может и на самом краю мира, потерянные, отчаявшиеся, измученные. Диктор продолжает озвучивать свой жуткий список, и страх услышать в нём имена друзей и близких в какой-то момент достигает своего апогея. Я так крепко сжимаю Гарри в своих объятиях, что пальцам, впившимся в его плечи, становится больно. Но он не пытается отстраниться, напротив – начинает осторожно поглаживать меня по спине, точно пытаясь успокоить. Я чувствую, как по моим щекам начинают течь жгучие слёзы, но у меня нет сил стереть их, сделать вид, что всё нормально. Потому что это совсем не так. Мы должны поговорить обо всём произошедшем, о Роне, в конце концов, пусть это и чертовски больно, надо составить хоть какой-то план действий, но как и с чего начать? - Гарри, - тихо, почти шёпотом, зову я. Он, не выпуская меня из объятий, немного отстраняется и смотрит мне в глаза. На дне их плещется столько тоски и боли, что я не решаюсь озвучить все, что собиралась. - Я просто… может, хочешь чаю? Кажется, у меня осталось немного печенья, которое я… Он не даёт мне отвернуться. Поднимает руки и осторожно стирает слезинки с моих влажных щёк. Это прикосновение похоже на компресс из бадьяна. Оно будто обладает целебной силой. Желая продлить ощущение, я накрываю руки Гарри своими, и с удовольствием прижимаюсь к чуть шероховатой коже его больших тёплых ладоней. Тогда что-то меняется. В его взгляде. В глубине изумрудно-зеленых глаз. В пространстве между нами. В его прикосновениях. Гарри больше не гладит мои щёки, он замирает, склонившись надо мной. Я ловлю себя на том, что мне перестаёт хватать воздуха. В грудной клетке вдруг становится тесно, а каждый новый вдох не приносит достаточного насыщения кислородом. Я не знаю этого чувства. Оно пугает меня. Мне нужно выйти на улицу, чтобы вдохнуть холодного ночного воздуха, но что-то удерживает меня на месте. Не берусь утверждать, но, кажется, это страх. Чего я боюсь? У меня не остаётся времени обдумать это, потому что в следующее мгновение Гарри в стремительном порыве наклоняется ко мне и касается губами моих губ. Поражённая до глубины души я какое-то время не двигаюсь. Впрочем, и оттолкнуть его не пытаюсь, хотя, пожалуй, и стоило бы. Честно говоря, я вообще не представляю, что мне делать, но… - Гермиона, - слышу я своё имя сквозь рваное хриплое дыхание. То ли просьба, то ли крик о помощи. Я замираю лишь на мгновение, прежде чем поддаюсь ему. Шагаю в бездну, сжигая за спиной хлипкий мост. Его губы умело и требовательно прижимаются к моим, пока пальцы стискивают крохотные пуговицы на моей рубашке так сильно, точно парень пытается сломать их, а не расстегнуть. Его поцелуй вовсе не похож на проявление любви. Нежности в нём нет. Только отчаяние, боль и одиночество. Но нежность мне сейчас и не нужна. Кажется, Гарри тоже понимает это. Радио давно умолкло, и в образовавшейся тишине треск рвущейся ткани и мягкий стук отскакивающих на пол пуговиц звучат оглушительно громко. Его труды, наконец, венчаются успехом и, отбросив ставшую бесполезной тряпкой мою рубашку куда-то в сторону, он крепче прижимает меня к себе. В его действиях появляется злость. На меня, на себя самого, а может и на весь этот чёртов мир, не знаю. Но по тому, как яростно он терзает мои губы, кусая, сминая их, я понимаю, что Гарри начинает осознавать, что вообще он сейчас делает. И, кажется, это злит его ещё больше. Теперь он точно пожалеет о случившемся. Вероятно, уже жалеет. Но дороги назад у него нет. Её нет у нас обоих. Моей спины касается холодный бортик двухъярусной кровати, когда в палатке раздаётся звон разбившегося стекла. Мы отрываемся друг от друга, но, вместо того, чтобы отстраниться, а может и наоборот - продолжить начатое, соприкасаемся лбами. Мне совершенно плевать, что именно там разбилось. Гарри, кажется, тоже. Прикрыв глаза, я пытаюсь выровнять дыхание, но это оказывается не так просто. Губы не просто горят, мне по-настоящему больно от его жестокой ласки. И вместе с тем, я отчаянно нуждаюсь в ней. Мои пальцы касаются его шеи, и я с удовольствием ощущаю, что Гарри дрожит. Открываю глаза и вдруг понимаю, что он смотрит на меня. Внимательно и виновато. На дне его изумрудно-зеленых глаз все еще плещется желание, но он не позволяет больше взять ему над собой верх. И когда я вновь пытаюсь поцеловать его, он осторожно берет меня за плечи, не позволяя приблизиться. - Прости меня, - тихо говорит Гарри, а после, даже не накинув на себя куртку, выходит из палатки на улицу. Я не пытаюсь его остановить. *** За окном уже давно стемнело, а мадам Пинс трижды ненавязчиво дала мне понять, что библиотека скоро закрывается, но я всё же не двигаюсь с места, пытаясь втиснуть в пергаментный свиток, начало которого лежит где-то на полу, очередной рецепт успокаивающего зелья. Брать книги из особого раздела с собой нельзя, поэтому всё, что мне остаётся, - стремительно переписывать текст в те единственные свободные в моём графике полчаса, пытаясь при этом ничего не упустить. Конечно, зелья, которые давала мне эти два месяца мадам Помфри, какое-то время с работой своей справлялись, но последнюю неделю ситуация значительно ухудшилась. Трудно сказать, сплю ли я вообще, учитывая, что по утрам встаю совершенно разбитая. Участившиеся кошмары, какая-то неразбериха в отношениях с Гарри, злые взгляды Джинни, которые я ловлю на себе всякий раз, когда её бывший парень садится рядом со мной, ну, и не стоит забывать о работе старосты, и вот мы получаем классическое нервное расстройство с бессонницей, повышенной тревожностью, параноидальными мыслями и рассеянным вниманием. Я просто кладезь любого магловского психиатра. Обращаться к целителям в Мунго мне больше не хочется. Ещё летом они настаивали на том, что мне нужно оставить учёбу и заняться своим психическим здоровьем, но я, разумеется, не могла пойти на это. Боюсь, в этот раз на лечение меня могут отправить принудительно. Я, как обычно, разберусь во всём сама. Зелье, о котором говорится в этой книге, очень трудно в приготовлении, пожалуй, во многом из-за своего состава. Как минимум половину ингредиентов раздобыть в шкафчике кабинета зельеварения точно не получится. Я, в общем-то, догадываюсь, где их можно взять, но… едва ли это будет законно. Однако у меня нет выбора. Если верить написанному, этот напиток обладает не временным эффектом, который на пару ночей избавляет от симптомов, а настоящими целебными свойствами. Пропив зелье месяц, ты навсегда избавишься от своих кошмаров. Надо только… На пергамент упала тень, и я услышала очередное недовольное покашливание мадам Пинс. - Да, я уже закончила, - в доказательство захлопываю книгу, чтобы библиотекарь не увидела, над чем я работаю. – Сейчас верну её на место, и уйду, честное слово. Мадам Пинс раздраженно закатывает глаза и оставляет меня, гремя на ходу тяжёлыми ключами. Не представляю, зачем ей такая гигантская связка, но, разумеется, не спрашиваю. Всё прошло довольно гладко. Макгонагалл подписала моё прошение на пользование книгами этой секции, не задав вопроса, я отыскала отличный, хоть и непростой рецепт, сегодня пятница, а значит, завтра можно не вставать в несусветную рань, а в гостиной меня наверняка ждёт пирог, который Гарри обещал для меня захватить с ужина. Что может пойти не так? За очередным стеллажом я получаю ответ на этот вопрос, когда сталкиваюсь с кем-то так сильно, что моя здоровенная книга бьёт меня в грудь, вышибив из лёгких весь воздух, прежде чем с тяжёлым стуком падает на пол. Дальше всё происходит как в замедленной съёмке. Пытаясь сдержать рвущийся из груди кашель, я в первую очередь тянусь за книгой, но когда мои пальцы почти касаются толстого корешка, чья-то нога в чёрном ботинке вдруг становится прямо поверх старой кожаной обложки. Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с холодными злыми глазами Драко Малфоя.