Глава 7. Покой
13 июля 2024 г., 10:20
Дазай просыпается от ощущения все более знакомого веса, лежащего на нем, горящие локоны рассыпаются по его обнаженной груди.
Нехарактерная улыбка озаряет его лицо; он наклоняется вперед, чтобы запечатлеть долгий поцелуй на лбу Чуи, его блуждающие руки ощупывают мышцы и кожу. Каждый серебристый выступ, каждую впадинку и изгиб Дазай запечатлевает в памяти. Он прячет их рядом с изображениями распростертого Чуи, выкрикивающего имя Дазая, напоминаниями о признаниях Чуи.
Как будто слыша мысли Дазая, рыжий начинает шевелиться.
Он улыбается.
Твой. Только твой.
— Муж, — воркует Дазай с нелепой улыбкой на лице, когда он покрывает легкими, как перышко, поцелуями засосы на шее Чуи. Физическое доказательство того, что произошло прошлой ночью, кульминация настоящего хаоса. Метки Дазая, от одной мысли о которых у него кружится голова, — Доброе утро.
Затуманенные глаза, наконец, приоткрываются, позволяя Дазаю взглянуть на эту манящую синеву. И когда Чуя, все еще пьяный ото сна, одаривает его теплой улыбкой, Дазаю кажется, что его сердце вот-вот выпрыгнет из груди.
Ах, этот мужчина.
И подумать только, еще вчера Дазай думал, что у них никогда не будет шанса быть так близко. Он внезапно и отчетливо вспомнил беспомощную ярость, охватившую его прошлой ночью, когда Чуя потерял сознание, а под их телами собралась лужа крови, размазываясь по трясущимся рукам Дазая.
— Чуя? Чуя!
Он не видит, как Акутагава и Одасаку взбегают на платформу; не видит, как пустеет зал, как личные интересы Йокогамы берут верх над любопытством. Дазай знает, что сейчас он — обуза, и прижимает к себе неподвижное тело Чуи, пытаясь остановить поток крови.
— Дазай…
— Одасаку, что происходит? — Дазай поднимает взгляд, его безумные глаза покраснели от боли. Он не эмоциональный человек, не видит смысла напрягаться ради выражения своих чувств, но прямо сейчас… он даже не чувствует себя человеком.
Одасаку сначала не отвечает; вместо этого он низко наклоняется и прижимает твердые пальцы к ране. Чуя бьется в конвульсиях, слабый крик срывается с его губ, прежде чем мужчина — наконец-то — теряет сознание.
— Осторожнее, — цедит Дазай, притягивая мужа ближе. Запах крови преследует его, как физическое напоминание о том, что он не смог увидеть то, что должно было быть очевидным. Он приглаживает рукой растрепанные волосы Чуи, аккуратно поправляет пряди, прилипшие ко лбу от пота.
— Чуя узнал о попытке покушения, — объясняет Одасаку отрывистым тоном, каждое слово которого пропитано беспокойством. Взрослый мужчина опускается на колени рядом со своим неофициальным подопечным, его прикосновения становятся аккуратными, когда он достает рулон бинтов и приступает к работе, — Мы планировали это несколько недель.
Нет, Дазай, на твою, сказал Чуя.
Каким же глупцом был Дазай, что не смог увидеть очевидный ход. Простой способ проверить верность Чуи и пролить немного света на связь между ними. Чтобы найти что-то, что Мори и Федор могли бы использовать.
— И ты не подумал сказать мне? — огрызается Дазай, демонстрируя редкую вспышку гнева по отношению к своему ближайшему родственнику до появления в его жизни Чуи. Однако полный жалости взгляд, которым Одасаку одаривает его, бесконечно хуже чувства вины, угрожающего затянуть Дазая под землю.
— Чуя не хотел никого слушать, — признается Ода как можно мягче. Акутагава дергается со своего места позади них, Расёмон поднялся и насторожился, — Он сказал, что мы не будем рисковать твоей жизнью.
Черт возьми, чибикко.
Глаза Дазая горят. Чуя истекает кровью у него на руках. Война настигает Йокогаму гораздо раньше, чем ожидал Дазай.
Они дали Мори повод.
Дазай смотрит на Одасаку, затем на Акутагаву, затем на приближающегося Ацуши.
— Помоги мне перенести его обратно в наши покои, — это единственная краткая команда, которую он отдает, несмотря на растущий ком в горле.
Крепкий поцелуй в губы возвращает Дазая в настоящее, недовольное — обеспокоенное — лицо Чуи вытесняет воспоминание о его раскрытых губах, трепещущих глазах и окровавленных щеках.
— Вернись ко мне, — требует Чуя, сидя на Дазае, его голос все еще хриплый со сна, но все же намного добрее, чем в ночных кошмарах, которые не прекращались. Разум Дазая по-прежнему, к счастью, спокоен, в нем нет ничего, кроме мужчины, лежащего у него на груди и выглядящего так, словно ему здесь самое место, — Куда ты уходил?
— Думаю о прошлой ночи, — бормочет Дазай, выгибая шею, чтобы догнать удаляющийся рот Чуи. Он рад, когда мужчина потакает ему, медленно и уверенно облизывая губы Дазая, — Когда я держал в своих объятиях то, что, как мне казалось, было твоим умирающим телом.
— Я здесь, — шепчет Чуя в ответ, на его лице появляется тень улыбки; усталость все еще затуманивает его глаза, но его руки уверенно обхватывают лицо Дазая, мозолистые большие пальцы чертят круги на коже щек. Дазай думает, что может опьянеть от ощущения нежных прикосновений Чуи. Для него было бы честью умереть от милости этих рук, — Здесь, с тобой.
— Да, это так, — соглашается Дазай, посмеиваясь, когда Чуя утыкается лицом в изгиб его шеи, и зевок угрожает вырваться наружу. Это естественно — инстинктивно — протянуть руку и запустить ее в эти огненно-рыжие локоны, запечатлеть нежный поцелуй на виске Чуи. Это происходит легче, чем дышать, как извечный рефлекс, — Извини, я не хотел тебя будить.
— Все в порядке, — бормочет Чуя, рассеянно потираясь носом о старую рану на плече Дазая, полученную во время спарринга. Он никогда ни перед кем не снимал повязки, но то, с какой осторожностью Чуя обращается с каждым шрамом, каждой раной, словно сжимает сердце Дазая в кулак, — Я слышал твое горе, не мог этого вынести.
Дазай моргает, прокручивая слова в голове несколько раз, прежде чем прийти к выводу, что они не имеют никакого смысла. Чуя, почувствовав замешательство, весело улыбается.
— Это как шестое чувство, — объясняет он. Солнечный свет окрашивает его в золотистый цвет; Дазай считает, что тот — шедевр, который стоит того, чтобы отлить его в золоте. Он не совсем уверен, что сделал в этой или какой-либо другой жизни, чтобы заслужить такого человека, как Чуя, в его объятиях, — Это у меня с детства.
— Это способность?
Это простой, небрежный вопрос, но на лице Чуи сложное выражение, которое появляется в одну секунду и исчезает в следующую.
Очевидная нерешительность терзает темного зверя, скрывающегося внутри Дазая, ту эгоистичную сторону, которая хочет завладеть телом, разумом и душой Чуи. И более уязвимую часть его задевает скрытность, даже после того, как они — казалось бы — все раскрыли прошлой ночью.
— Черт его знает, — это ложь, на которой Чуя, похоже, решает остановиться, придвигаясь ближе и обнимая Дазая за талию. Дазай отвечает взаимностью, даже когда спокойствие его разума рассеивается, снова приподнимая завесу тьмы…
— Эй, Дазай.
…он опускает взгляд и видит обеспокоенного Чую, который испытующе смотрит на него.
— Не делай этого, — шепчет уроженец Киото, и его слова звучат как обоюдоострый меч. Вуаль появляется снова, — Это не сработает, если ты не дашь мне возможность поделиться на моих собственных условиях.
— Значит, ты и правда что-то скрываешь, — не удержавшись, выпалил Дазай, поджав губы. Это… более чем неприятно, когда тебе напоминают, что сейчас они могут быть на одной волне, но все еще есть знания, которых хватит на целую жизнь, которых они не знают друг о друге.
Дазай, по сути, эгоистичное создание.
— Не скрываю, — возражает Чуя, слегка ударяя Дазая по голове. В отместку он очень громко ноет, — Просто… это не важно. Не делай из мухи слона, дерьмовая Скумбрия.
Дазай хочет сказать Чуе, что если он не поделится, то Дазай не сможет спасти их от Мори. Что если бы Дазай не знал каждую мельчайшую деталь о командующем, то они были бы обречены на вечные муки. Он хочет разорвать Чую на части, как сделал бы это с любым другим, украсть его мысли, силу и разум, манипулировать им, заставляя выполнять приказы Дазая…
Чуя снова улыбается ему, в основном от раздражения, и разражается смехом с глупым, опьяненным любовью выражением на лице, которое Дазай в последнее время видит все чаще и чаще. Вполне возможно, что он пристрастился к этому, к мысли о том, что именно он может это сделать.
… эта мысль улетучивается, оставляя после себя только желание подчиниться этому человеку, следовать чьим-то приказам, хотя бы раз в жизни.
— Теперь тебя так легко прочесть, — ухмыляется Чуя, ущипнув Дазая за нос и излучая самодовольство, — Не могу поверить, что когда-то думал иначе.
— Ах?! Какая трагедия, мой муженек-Слизняк теперь может меня понять, — скулит Дазай, одновременно переворачивая их и с торжествующим хохотом вдавливая Чую поглубже в подушки, — Я становлюсь еще глупее от постоянного взаимодействия!
— Ты?! Ты у меня в заднице был прошлой ночью, ублюдок! Ненавижу тебя!
Дазай чувствует, как на его лице расплывается беспомощная улыбка. Нежность проникает в самую его суть, разрушая то, что, как он думал, давно ушло, оставляя его в свободном падении.
— Ты не ненавидишь меня, — выдыхает Дазай, и внезапная уязвимость стоит того, чтобы у Чуи перехватило дыхание. Его улыбка держится на лице, как никогда раньше.
— Не так, — соглашается Чуя с зеркальным выражением лица. Дазай не думал, что он способен на такое. Это заставляет его стремиться ко рту Чуи, погружая язык в знакомое тепло с жадностью умирающего от голода человека. Не помогает и то, что Чуя отвечает с энтузиазмом, тая в прикосновениях без сопротивления и издавая низкий горловой стон.
Смерть — близкий друг, каким Жизнь никогда не была для Дазая, но сейчас, в этот момент, он никогда не был так далек от желания скорого конца. Он мог бы обрести вечность здесь, на орбите Чуи, если бы был предоставлен самому себе. Он хочет этого, хочет вечно, с силой горящей звезды.
Он понимает, что Чуя — это все, от чего Дазай был отучен с тех пор, как Мори приставил скальпель к горлу его отца. Он силен во всем, что Мори считает слабостью, храбр во всем, что Дазай с детства считал глупостью.
Запоздало его осеняет мысль —
Из Чуи получился бы потрясающий король.
Дазая вывело из задумчивости ощущение того, как губы Чуи скользнули вниз, обжигая теплом серебристый шрам, пересекающий его горло.
— Что бы я делал, если бы у тебя получилось? — слова Чуи звучат не более чем тихим шепотом, но, тем не менее, они причиняют боль. Дазай чувствует боль, как будто она его собственная, как она вырывает воздух из его легких, — Если бы мы не встретились?
И, когда он произносит это, он знает, что это правда, — Я терпел неудачу снова и снова именно по этой причине, чибикко. Ради этого момента у алтаря.
Чуя отстраняется, приподнимаясь на локтях, чтобы встретиться взглядом с Дазаем. И, может, он и вундеркинд, но Дазай даже не может начать расшифровывать эмоции в глазах Чуи, намерения, сквозящие в том, как Чуя запечатлевает легкий, как перышко, поцелуй на сердце Дазая.
Он мог бы провести так вечность, преследуемый добротой Чуи. Но Дазай — принц, а его муж — любимый всеми командующий, так что…
— Чуя?
Дверь со скрипом отворилась; но ни один из них не заметил, слишком увлеченные друг другом, а теперь Чуя с испуганным вскриком отстраняется и, обернувшись, видит Ацуши в дверном проеме.
Дазаю нравится этот мальчик, но в данный момент он подумывает о том, чтобы проткнуть его лезвием.
Беспокойство на лице Ацуши исчезает, как только он понимает, что его наставник проснулся, и становится очевидно, что светловолосый охранник не замечает, что они раздеты под простынями, — Ты проснулся!
Чуя придвигается ближе к Дазаю, заставляя того растаять. Мой, мой, мой, поет его разум, — Ах… да, мы проснулись, но Ацуши, ты не возражаешь…
— Я пойду, сообщу остальным, что ты очнулся! — Ацуши перебивает его с теплой улыбкой на лице, и, как бы это ни раздражало, Дазай не может не ответить взаимностью на искреннюю радость от того, что Чуя жив и все еще с ними, — Ода просил передать, что вы оба можете присоединиться ко всем за трапезой, если вы не против.
И с этими словами он ушел, захлопнув за собой дверь.
Дазай вздыхает, переводя беспомощный взгляд на мужчину, который потягивается в его объятиях, — Что ж, долг зовет.
В громком смехе Чуи столько же веселья, сколько и раздражения.
***
Они держатся близко друг к другу, когда одеваются и выходят из своих покоев. Дазай настоял на том, чтобы Чуя надел один из официальных плащей, которые он заказал, темно-красный цвет резко контрастировал с собственным темно-синим плащом Дазая. Они были гораздо проще, чем те, что они надевали на банкеты в течение нескольких месяцев, без вышивки, за исключением герба королевской семьи Йокогамы, но ткань явно высокого качества и роскошная на ощупь. Чуя чувствует себя очень комфортно, вернувшись в свои обычные цвета; в красном он чувствует себя как дома и меньше ощущает себя предателем, чем в черном прошлой ночью. Он думает, что Дазай это понимает, потому что на лице мужчины появилось раздраженное выражение, и Чуя вспоминает, как Дазай приравнивал красный цвет к обладанию. Он фыркает, протягивая руку, чтобы провести кончиком пальца по холодному металлу обручального кольца Дазая. Этот едва заметный жест успокаивает его мужа, и обменявшись парой одинаковых улыбок, они вдвоем выходят в сад. — Знаешь, Чуя, ты так и не рассказал мне об этом покушении, — шепчет Дазай, когда они покидают безопасность своих комнат и возвращаются к политике, — Что ты знал идя на банкет? Чуя хмурится, услышав это напоминание, — Они называют себя Мимики. Однажды мы с Ацуши подслушали их планы, когда возвращались домой от Оды; целью была твоя жизнь. Учитывая, что мы почти ничего не знали о политике Йокогамы, я отправил Тачихару собирать информацию, но когда то, что он узнал, было минимальным, я обратился к Оде. — Но не ко мне. Чуя бросает взгляд на Дазая, и на его лбу появляется морщинка. Они пробираются сквозь самые густые заросли, больше не попадая в поле зрения охранников под руководством Мори; нет ничего опасного в том, чтобы протянуть руку и схватить Дазая за руку. — Не к тебе, — соглашается Чуя, его глаза сверкают в свете позднего утра. Он вспоминает гнев, который был в нем с того момента, как он узнал о заговоре, и до того момента, когда нож пронзил его плоть. Только прошлой ночью все, наконец, разрешилось, и Дазай остался цел и невредим, — Потому что я понятия не имел, кто в этом замешан, и даже малейшая неудача могла стоить тебе жизни. И это был не тот риск, на который я был готов пойти. Дазай молчит; на это уходит секунда, но его муж одаривает его легкой улыбкой, явно все обдумав, и в его глазах читается смирение. Чуе нравится думать, что он, наконец, достучался до него, что его неоднократные обещания заботиться о нем начинают звучать так искренне, какие они и есть на самом деле. — Знаешь, во всех отчетах говорилось, что ты безрассудный человек, чья сила перевешивает интеллект, — говорит Дазай. Это не совсем оскорбление, но и не комплимент. Скорее… наблюдение, — Довольно обескураживающе узнать, что это было ложью. Чуя пожимает плечами, позволяя Дазаю прижаться к нему всем телом; это тепло — долгожданная передышка от пустоты его мыслей, — Я безрассуден в большинстве вещей, да, но никогда в том, что для меня ценно. Несмотря на то, что все вышло запутанно, я не жалею, что держал тебя в неведении, поэтому советую тебе смириться. — Ты такой настойчивый, чибикко! — Но Дазай смягчается, его нежные пальцы обхватывают бедро Чуи, скользя под простую хлопковую рубашку. Чуя поежился от холодного прикосновения, — Но… ладно… в конце концов, ты мало что узнал об этой группе? Чуя хмурится, не желая признавать неудачу, но… — Нет, не много. Максимум, я мог предположить, что это может быть работа Федора… Я ни с кем не делился. Это было слишком похоже на догадку. — Мм, возможно, тебе следовало это сделать, — отвечает Дазай, свободной рукой касаясь холодными от ветра кончиками пальцев теплых щек Чуи, — Одасаку мог бы — сказал бы — тебе, что группа Федора называет себя «Крысы». Чуя моргает. Другая группа? — Ты хочешь сказать, что против Мори работают два очага сопротивления? — Против короны Йокогамы, но да, — кивает Дазай с пугающе невозмутимым видом. Чуя откладывает это на потом, — Хотя мне и больно это признавать, но интеллект Федора — это не повод для смеха; он не отставал от меня все эти годы, и сейчас, когда он начинает передвигать свои фигуры, чтобы закрепиться на троне, ситуация не изменилась. При этих словах у Чуи что-то внутри переворачивается. Чтобы Федор стал королем, Дазай должен быть мертв, наследник не назван, а Киотский альянс аннулирован. Но в глубине души, на задворках разума, он знает, что если Дазаю суждено умереть, то это произойдет только после того, как мертвое тело Чуи остынет. — Ты… Его выводит из задумчивости изумленный выдох Дазая, яркие глаза впитывают выражение лица Чуи. Проникающий солнечный свет падает на лицо мужчины, делая его мягким, невыносимо уязвимым и хрупким, в том смысле, в котором Чуе еще предстоит разобраться. И в сотый раз он думает Я буду защищать тебя. — Пошли, — шепчет Чуя, даже когда протягивает руку, чтобы запечатлеть на губах Дазая легкий поцелуй, — Остальные ждут нас. Оставшуюся часть пути до резиденции Оды они молчат. Дазай погружен в свои мысли, строит планы и, без сомнения, пытается сложить кусочки головоломки воедино. Чуя захвачен мыслью о том, что может потерять Дазая, потерять своих подчиненных, предать Киото, совершив необратимый поступок — умерев за своего мужа. Демон в его душе все еще не успокоился после панического предупреждения на банкете, которое прозвучало перед тем, как все пошло прахом. Это выводит Чую из себя, неприятное чувство, что он попал в ловушку, закрадывается в его сознание теперь, когда он не был слишком сосредоточен на Дазае. Надвигается погибель, кажется, что ветер шепчет, усиленный чем-то древним и могущественным. Относительно теплое утро внезапно становится холодным, его разум больше не замечает тела Дазая рядом с собой. Будь готов, Чуя. Прошло очень, очень много времени с тех пор, как он получал подобное предупреждение. Он чувствует головокружение, темнота угрожает заволоксти его зрение, и внезапно Чуя отчаянно хочет поделиться с Дазаем своими секретами, всеми, кроме того, который он хранит ближе всего к сердцу. Он хочет рассказать другому мужчине о Смутной Печали, о видениях, которые он видел прошлой ночью, о монстрах в его голове, которые предупреждают его о надвигающихся трагедиях. Но поступить так — значит предать доверие своей семьи, и Чуя скорее вонзит клинок себе в сердце, чем откажется от своего слова, данного Коё и Фукудзаве таким образом. Но разобраться с Мори — это одно. Иметь дело с Мори и Федором… этого следовало ожидать. Иметь дело с Мимиком — это мучение, но они справляются, даже если прошлой ночью все закончилось тем, что Чуя получил удар ножом в живот. Однако Мори, Федор, Мимик и крысы Федора… это совсем другая история. Он знает, что Рампо обдумывал идею о том, что неизвестная третья сторона проникла в Йокогаму и была готова к войне, но чтобы их было несколько? Это не входило ни в какие из их планов, и мысль о том, что существует сценарий, которого его — по общему признанию — гениальный брат не предвидел, вызывает раздражение. Потому что, когда Рампо не может что-то спланировать, не приоткрывает завесу над вражеским заговором, тогда обязательно последует кровопролитие, а здесь нет той крови, которую Чуя хотел бы пролить. А это значит, что, возможно, ему следует — — Чуя! Дазай! Это Сакура; они, очевидно, добрались до коттеджа, поднимаясь по мощеной дорожке. Дазай наблюдает за ним непроницаемым взглядом, озабоченно поджав губы и нахмурив брови. Чуя пытается ободряюще улыбнуться, но, по-видимому, эйфория от нового уровня их отношений, наконец, прошла, оставив позади морально истощенного Чую, которого постепенно загоняют в угол. Он знает, что если привезет Дазая обратно в Киото и объявит о своих намерениях, Коё примет это, пусть и неохотно. Если бы он смог убедить Дазая рассказать правду, раскрыть тайну, окружающую подлую тактику Мори, тогда… Возможно, у них могло бы быть будущее. — Чуя, — шепчет Дазай, наклоняя голову, чтобы их лбы соприкоснулись, — Ты здесь? Даже когда секреты, которые он хранит, грозят утопить его, Чуя знает, что Дазай всегда будет тем берегом, к которому он привязан. Что если дело действительно дойдет до драки, Дазай будет рядом, чтобы прикрыть его спину. Именно с этой мыслью Чуе, наконец, удается выкинуть все из головы, и он легонько ударяется лбом о лоб Дазая в знак подтверждения, ожидая, пока его муж отстранится, прежде чем устало улыбнуться ему. — Да, Дазай. Голоса, наконец, затихают. Все, что осталось — это Дазай с мягким выражением лица и понимающими глазами. Дазай, который держит его за руки так чертовски нежно, проводит мозолистыми пальцами по мозолям на костяшках пальцев Чуи. Дазай, который быстро стал для Чуи спасением и глубочайшей любовью, как родственные души из любимых Кёкой сказок перед сном. — Я здесь, — шепчет Чуя. Это клятва, данная Дазаю. Это вызов для любого, кто осмелится попытаться отнять у него Дазая. Обещание, данное небесным богам, которые наблюдают за царством смертных. — Вы двое закончили пялиться друг другу в глаза, как влюбленные дураки? Очевидно, у них были зрители. Громкое приветствие Сакуры, видимо, вывело остальных из дома, и теперь большинство из них стоят на лужайке перед домом. У Оды хватило ума остаться внутри, но Акутагавы, Ацуши и Тачихара высыпали наружу, причем последний был единственным, кто прервал их момент. — В следующий раз, когда я впечатаю тебя в землю, Тачихара, я хочу, чтобы ты помнил, что заслужил это, — рычит Чуя, пронзая мужчину взглядом. Он старательно игнорирует то, как вспыхивают его щеки. Его друг имеет наглость закатить глаза в ответ на угрозу с ухмылкой на лице, — Да, да, еда стынет. Скорее заходите в дом, некоторые из нас проголодались! — Мм, да, растущим мальчикам нужна еда, — серьезно кивает Дазай, его глаза сверкают, когда он мягко подталкивает Чую вперед, прежде чем войти в дом, даже не оглянувшись, — Пойдем, муженек! Возможно, у тебя еще есть шанс! — Эй! Дерьмовый Дазай! — Чуя слишком благороден, чтобы выть, правда, но он близок к этому. Он также должен слишком сильно уважать Оду, чтобы преследовать Дазая и бить его по лицу, но Коё всегда говорила ему, что он слишком безрассуден, — Я ненавижу тебя, ублюдок! Дазай вскрикивает, когда весь вес Чуи обрушивается ему на спину, чуть не заставляя их обоих рухнуть на пол. Раздается шквал жалоб, но Чуя слишком занят, слушая беспомощный смех Дазая, чтобы обращать внимание на шум, который они поднимают. Наконец, наступает момент, когда Ода расталкивает их, с раздраженной, нежной улыбкой на лице, даже когда он отчитывает нераскаявшегося Дазая за то, что тот без необходимости насмехался над свои раненным мужем. Только при напоминании о ножевом ранении на лице Дазая мелькает легкая тень вины, но Чуя просто прижимается к его плечу в знак ободрения, прежде чем, наконец, усаживается за стол, взъерошивая волосы Акутагавы. — Я рад, что с тобой все в порядке, — говорит мальчик, хотя и вздрагивает от этого небрежного прикосновения. — Другие… беспокоились о тебе. Кашель. Щеки Акутагавы порозовели, и Чуя почувствовал прилив нежности к нему. — Простите, что заставил вас всех беспокоиться, — бормочет Чуя, глядя в глаза Гин и Ацуши. Они оба наблюдали за происходящим с разной степенью беспокойства, — Но я в порядке. — Только ты можешь получить отравленное лезвие в ребро и сказать, что с тобой все в порядке, — насмехается Тачихара, но неоспоримая нежность в его тоне снимает раздражение. Чуя улыбается во все зубы; это правда, он известен своей невероятной скоростью восстановления и стойкостью к боли. Дазай устраивается на стуле рядом с ним, немедленно придвигаясь поближе и закидывая руку на спинку стула Чуи. Все вокруг наконец-то набрасываются на еду; Ода каким-то образом умудрился приготовить целый пир. Сакура, кажется, исчезла, но он слышит характерный детский смех в соседней комнате. Отлаженным движением, Чуя наклоняется вперед и начинает накладывать еду на одну тарелку, беря всего понемногу, в основном блюда из морепродуктов. За прошедшие недели он понял, что Дазай по какой-то причине особенно уступчив, когда дело касается крабов; как только он сопоставил все факты, Чуя отправился на кухню и попросил еще несколько разновидностей блюд из крабов. Теперь он задается вопросом, знал ли Дазай о просьбах Чуи. Мужчина, о котором идет речь, хмыкает и целует Чую в макушку, прижимаясь к нему так, что было бы неудобно, если бы Чуя не был намного ниже его ростом. Не то чтобы он когда-нибудь признался бы в этом, потому что, поступив так, он дал бы Дазаю оружие против себя на всю оставшуюся жизнь. Когда все усаживаются и приступают к еде, Чуя слушает, как все рассказывают о том, что произошло после того, как он потерял сознание. Тачихара направился прямиком в покои супружеской пары, чтобы убедиться, что там их никто не ждет. Ацуши помог Оде, Акутагаве и Дазаю незаметно перенести Чую в спальню. Гин осталась на случай, если они пропустили что-то важное. — Никто не вернулся в банкетный зал, — сообщает она серьезным голосом, — Он оставался пустым всю ночь. — Ты всю ночь стояла на страже? — Чуя хмурится, бросая на нее быстрый взгляд. Он занят тем, что отправляет краба ложкой в рот Дазаю, который издает довольный звук от осторожных действий, без сомнения, в восторге от того, что его кормят с ложечки без необходимости устраивать истерику, — Обязательно отдохни. Он не замечает, что Ода с удивлением наблюдает за ними; или, точнее, с удивлением наблюдает, как Дазай ест. Большая часть еды на их тарелках уже была съедена, в основном Дазаем, что является значительным улучшением по сравнению с днями голодания до вмешательства Чуи. Однако Чуя замечает нежную улыбку, которой Ода одаривает их обоих, и краснеет. Он не делает ничего романтичного; еда — это то, что нужно, чтобы выжить. И если единственный способ заставить Дазая есть — это кормить его самому, тогда Чуя будет кормить своего мужа с рук до конца их жизни. — Мимик, кажется, отступил, — размышляет Ода, наконец-то проявляя к Чуе немного милосердия, переключая свое внимание от них двоих, — Хотя я не уверен, было ли это по выбору или по принуждению. Прошлой ночью Чуя действительно расправился с большим количеством их людей. — По крайней мере, с теми, кто был на банкете, — соглашается Гин, и в ее словах слышится почтение. Он не из тех, кого следует возводить на пьедестал, но он не думает, что возражает ради этих детей. Чуя задумчиво хмурится, — Значит, нам следует ожидать еще одного нападения? Чего-то более дерзкого? — Ну, судя по всему, вся их работа заключалась в том, чтобы убить меня, — вмешивается Дазай, прижимаясь щекой к макушке Чуи, — Теперь, когда мы в состоянии повышенной готовности, а Мори приходится притворяться, что он в состоянии повышенной готовности, они могут впасть в отчаяние. Небрежно. — Мори послал за мной. Все разговоры прекращаются. Все внимание приковано к Оде, который осторожно кладет ложку на стол с задумчивым выражением на лице. Дазай рядом с Чуей, застывает. — Сказал, что у него есть задание для меня сегодня вечером, — продолжает старший мужчина, и в его глазах появляется что-то очень похожее на смирение. Не совсем, но всего в нескольких шагах от этого, — Я беспокоюсь, что это как-то связано с тобой, Дазай. — Нелепо, — рычит Дазай, — Мори не предпринимал таких смелых действий против меня года… Чуя знает, что собирался сказать этот человек. Что изменилось. И все за столом знали ответ на этот вопрос. Чуя. Дазай и Чуя. Открытие о том, что Дазай и Чуя вообще существовали, тщательно скрываемый секрет раскрылся, как только Чуя принял клинок вместо Дазая. Чуя закрывает глаза. Поздравляю, чиби. Ты официально представляешь для него угрозу. — Не волнуйся, — голос Оды, сильный и уверенный, пробивается сквозь страх, грозящий захлестнуть обитателей комнаты. Хотя он относительно новая фигура для уроженцев Киото, но это отец — брат — который вырастил как брата и сестру Акутагава, так и Дазая, — Я сильнее, чем кажусь, вы все это знаете. Они с Дазаем обмениваются взглядами, происходит безмолвный разговор, в который остальные не были посвящены. Чуя слишком занят, взвешивая свои варианты, прокручивая в голове планы, которые Рампо и Коё вдолбили в него перед свадьбой. — Знаешь, Одасаку был опасным убийцей, — тихо шепчет Дазай на ухо Чуе. Он задается вопросом, насколько сильно чувство вины отразилось на его лице, раз муж пытался успокоить его таким образом на глазах у всех, — С ним все будет в порядке, чиби. Не думай об этом слишком сильно. Но Чуя слишком погружен в свои мысли, все предупреждения возвращаются к нему, преследующие кошмары прошлой ночи снова проносятся в его голове. Как и в лесу, что-то в нем меняется, предчувствие, его шестое чувство. Глупый слизняк, ты хочешь, чтобы Мори знал, что тебе не все равно? Ты хочешь дать ему повод убить тебя? Каким же глупцом он был, недооценив коварство Мори. Конечно, этот человек не стал бы нападать прямо на Чую; такой поступок был бы равносилен войне. Он также не мог сразу убить Дазая, не поставив под угрозу хрупкий союз с Киото. Ода, однако… Ода в политической системе был никем. Он был всего лишь кем-то для них, избранным родителем Дазая и человеком, который привел Чую в объятия Дазая. Это никогда не должен был быть Чуя. — Тачихара. Его друг вздрагивает, но, тем не менее, кивает ему, приподняв бровь. — Мне нужно, чтобы ты вернулся в Киото. Теперь настала очередь Чуи быть центром всеобщего внимания, но он не сводил глаз с Тачихары, который, прищурившись, оценил серьезность просьбы. Они оба знают, что Чуя не играет жизнями людей. — Приведи с собой ВДА, — гробовым голосом говорит Чуя. Это серьезная просьба, — Предупреди Рампо, что против Йокогамы работают две организации. — Я выезжаю прямо сейчас, — обещает Тачихара, отодвигая тарелку и поднимаясь на ноги, — Как ты думаешь?.. К чему я вернусь? — Ты вернешься вовремя, — клянется Чуя. Он закаленный воин, а не испуганный ребенок. Он пообещал себе, что больше никогда не будет таким ребенком; поклялся, что сам определит свою судьбу, какой бы она ни была, — Я позабочусь об этом. Любыми необходимыми средствами. Это сигнал, пусть и незаметный; Чуя раскроет свои карты, если до этого дойдет. Будет ли это его способность или его истинный титул, еще предстоит выяснить, но… Ради Оды, ради Дазая, он должен хотя бы попытаться. Тачихара был там с самого первого дня; тощий парень в рядах Фукудзавы, спарринг-партнер Чуи, возможно, с самого начала. Они выросли вместе, и Тачихара защищал спину Чуи больше раз, чем они могут сосчитать. Будь то информация, клинок или даже его способность… Тачихара всегда был рядом, чтобы защитить его, как страж. Первый, а иногда и единственный охранник принца. И теперь Чуя отсылает его, как раз накануне грандиозной битвы. Это непростая просьба, и Чуя знает, что это погубит его друга, если он вернется и найдет Чую мертвым. Но они больше не дети, и у Чуи есть что-то — кто-то — драгоценный, кого нужно защищать, кто-то, кто для него дороже собственной жизни. Глаза Тачихары сияют в тусклом свете дома. — Конечно, командующий, — Конечно, ваше высочество. Тачихара выходит за дверь прежде, чем кто-либо успевает возразить; Дазай беспокойно ерзает на стуле рядом с ним. — Ты уверен, что мы не преувеличиваем? — неуверенно спрашивает Ацуши, поигрывая ногтями и глядя на серьезный вид Чуи. Он единственный, из тех кто остался в комнате, кто понимает, что значит то, что Чуя отослал Тачихару, — Привести сюда ВДА… Мори может расценить это как начало войны. — Мы не сможем сдержать целую армию, — шепчет Чуя. Воспоминания о прошлой ночи непрошено всплывают в его сознании, — Не говоря уже о наемниках в придачу. Спокойствие, которое овладевает его мыслями, когда Дазай берет его за руку и переплетает их пальцы, кажется почти странным. Потому что это тошнотворное чувство — правда, которую он сейчас несет с собой. Он мог бы сдержать целую армию. Он мог бы справиться с наемниками. Но это было просто… Глупый мальчишка, говорит голос, который подозрительно походил на голос Коё. Всегда думай, прежде чем действовать. Значит, пока нет. — Значит, сегодня вечером? — лицо Оды становится безмерно мрачным. Это самое отрезвляющее за весь день — видеть суровость на лице человека, который всегда был таким добрым, — Именно тогда Мори попросил меня прийти. — Я пойду с тобой, — твердо решает Дазай. От этого у Чуи внутри все переворачивается; даже Ода выглядит слегка встревоженным, но ясно, что Дазай не отступит. Не в этом вопросе, в безопасности Оды. Чуя хочет пойти с ними. Для обоих мужчин было бы безопаснее, если бы Чуя был там, но… — Ода, — говорит он, вместо того чтобы озвучить свои опасения. Он запихивает все это в темные уголки своего сердца, где хранит самые важные секреты, — Тогда позволь мне забрать детей. — Ты думаешь, они… придут за детьми? — спрашивает Ацуши немного хрипловатым голосом. Чуя одаривает его несколько самоуничижительной улыбкой, меланхоличной и горькой. — Такие люди, как Мори, всегда приходят за детьми, Ацуши, — бормочет он и видит темные коридоры, угасающий огонь, кричащих людей. Трупы, призрак, красный шелк. Трудно не казаться усталым, но, несмотря на все свои усилия, Дазай все равно бросает на него любопытный взгляд, — Лучше всего переместить их, на всякий случай. Мы можем защитить их, да? — Да! — Ацуши повторяет это с яростным выражением на лице. Во многих отношениях Чуя и мальчик похожи друг на друга; сломленные останки людей, которые их украли, а объединяет их безграничная преданность. Они слишком высоко ценят жизнь для двух людей, которые были лишены свободы на протяжении части своей жизни, неся бремя необходимости защищать. — Чуя, я не могу просить тебя об этом… — Ода замолкает, когда их взгляды встречаются. Он многим обязан этому человеку. Ода, который сделал все возможное, чтобы защитить и воспитать Дазая. Ода, который был щитом достаточно долго, чтобы Чуя ворвался в жизнь Дазая. Ода, который подарил ему Дазая, который был тем толчком, когда Чуя слишком боялся упасть. — Это ерунда, — обещает Чуя. Его глаза горят. Это ничто по сравнению с тем, что ты для меня сделал. Он не произносит этих слов, но Ода все равно слышит его, если судить по улыбке на лице старшего мужчины. Чуя всегда высоко ценил доверие, и то, что ему доверили что-то столь ценное, как счастье Дазая, вызывает благоговение. — Чибикко, — Дазай нежно тянет Чую за руку, чтобы привлечь его внимание. Чуя охотно подчиняется, его глаза закрываются, когда муж целомудренно целует его в щеку, — Давай вернемся, мне нужно подготовиться к сегодняшнему вечеру. — Я останусь здесь и скоро отведу детей в ваши комнаты, — решает Ацуши, одаривая их тихой улыбкой и помахивая рукой. Чуя пытается ответить тем же, даже когда Дазай втаскивает его в дверной проем, но ощущение надвигающейся трагедии не покидает его. Грядут разрушения, Арахабаки.***
Обратный путь к замку проходит в тишине. Чуя видит, что у Дазая возникает множество вопросов, но он воздерживается от них, даже после того, как они оказываются в относительной безопасности своих спален. Это гораздо более сложная задача, чем обычно — снять плащ и обувь; Чуя громко вздыхает, как только ему удается опуститься на их кровать, тщетно потирая виски. Дазай не делает ни малейшего движения, чтобы присоединиться к нему, словно чувствует себя как дома кутаясь в свой плащ; он стоит посреди комнаты, глядя на Чую с чем-то непонятным в глазах. Чуя ждет, пока он выскажется. — Я хочу твои секреты, — наконец признается Дазай, как будто это грех. В сумерках он окрашивается в цвет крови. Цвет жертвоприношения, — Я хочу твою боль и твою радость, я хочу твою силу. Я не заслуживаю этого, но, Боги, я хочу их. И перед лицом возможной смерти — Чуя устал. — Это твое, — шепчет он, встречаясь взглядом с Дазаем. Его мужу требуется мужество, чтобы пересечь комнату, притянуть Чую к себе в объятия. Для поцелуя, небрежного, горячего и настоящего, — Все это. Весь я. Я не лгал тебе прошлой ночью, Дазай. — Тебя что-то беспокоит, — это не прямое обвинение, но, несмотря на это, оно вызывает некоторое чувство вины. Ему никогда не приходилось скрывать что-либо от тех, кого он любит, не так, как сейчас, — Позволь мне облегчить твою ношу, муж. Страдание, думает Чуя. Они оба чувствуют себя так, словно бомба ведет обратный отсчет, в нескольких секундах от того, чтобы взорваться и унести их с собой. Это чувствуется в каждом их шаге, каждом вздохе, каждом рассеянном взгляде в противоположную сторону. Тень Чуи за его спиной удлиняется и искажается в лучах заходящего солнца; все, что он может вспомнить — это красный цвет. И он знает, что откровенная мольба, подобная этой, не является обычной для такого человека, как Дазай, который всю свою жизнь блуждал во тьме и был воспитан как эксперт по нагнетанию страха и пыткам. Чтобы он чуть не преклонил колено перед Чуей, несмотря на узы, которые связывают их повсюду… — Мне страшно, — бормочет Чуя, опустив глаза. Его пальцы сжимают хлопковую рубашку Дазая, — Я не могу — и — не потеряю тебя. Только не Мори. Только не Федору. — Я не такой хрупкий, каким кажусь, чиби, — усмехается Дазай, даже когда они начинают плавно кружиться по комнате, танцуя медленнее, чем на банкете несколько месяцев назад, — И у меня нет намерений покидать тебя в ближайшее время. Ты останешься со мной. Дазай нежно проводит пальцами по шее Чуи, и знакомая прохлада омывает его, напоминая о летних волнах дома. — Что это? — он ловит себя на том, что спрашивает, даже когда наклоняется навстречу прикосновению с нескрываемым рвением. Прикосновение к синякам, покрывающим его шею, приятно, это твердое напоминание о каждой частичке его тела, которой Чуя поделился с человеком, который так бережно его держит. — А, я думал, ты уже знаешь об этом, — удивленно моргает Дазай, глядя на него сверху вниз, — Это моя способность, чибикко, Исповедь неполноценного человека. Название способности пробуждает в памяти почти забытую ночь, когда Фукудзава собрал самые старые сведения о королевском дворе Йокогамы, которые у них были, и указал на способности, которые были отмечены. Он помнит обширные исследования способности самого Мори; помнит, как задавался вопросом, откуда именно Фукудзава получил эту информацию. Каким-то образом, в суматохе всего этого, Чуя забыл, что у Дазая есть способность. — Это способность к обнулению, — объясняет его муж, проводя пальцами по затылку Чуи, — Она активируется при прикосновении. Чуя, больше из любопытства, чем из-за чего-либо еще, тянется к Смутной Печали, и там, где он обычно находил гравитацию, теперь ничего нет. Пусто. Он удивляется, как мог не замечать этого раньше, но находиться в присутствии Дазая всегда было похоже на свободное падение. — Понятно, — наконец решается он, все еще держа секреты своей силы при себе. Он скоро расскажет Дазаю, если будет хоть какой-то намек на то, как идут дела, но пока что он дарит мужчине сладкую улыбку и медленный поцелуй. Обещание на завтра, на следующую неделю, месяц, год. Я люблю тебя, думает он, снова и снова, пока это не вытеснит каждый вздох из его легких, не наполнит его с ног до головы. Пока голоса в его голове не умолкнут перед лицом его преданности, пока его омраченные горем воспоминания не склонятся перед ее силой. Он не говорит этого вслух — пока нет — но нежная улыбка на лице Дазая дает понять, что он услышал мысли Чуи. — Скоро ничто и никто не помешает мне объявить тебя своим в глазах всех, — клянется Дазай, и в этом обещании звучит что-то опасное. Проблеск тьмы, пробивающийся сквозь трещины, единственный намек на прошлое Дазая, который Чуя заметил за весь день. — Скоро, — соглашается Чуя, и единственный проблеск его собственного детства озаряет его глаза. Песня насилия гармонирует с его сердцебиением, и монстр в его сознании пробуждается с новой силой. Единственное слово — это все, что он может сказать, пропеть как молитву. Как имя возлюбленного. Соукоку, так их называют.
Примечания:
Заглядывайте в тг канал https://t.me/remeznest 😉
