Глава 6. Любовники
10 июля 2024 г., 09:50
День банкета наступает без особой шумихи.
Чуя проводит день, слоняясь без дела по своим покоям, полный нервозности и чего-то еще более опасного. Последние несколько недель были напряженным танцем взад-вперед, и Чуя считает чудом, что Дазай еще не заметил этого; а если и заметил, то не упомянул. Однако теперь, когда день летнего солнцестояния наконец наступил, и ночь становится все ближе и ближе…
Сегодняшний вечер может пойти наперекосяк по миллиону причин, и возможно, в нескольких случаях все закончится благополучно. Шансы против них, но Чуя непоколебим; неудача неприемлема, особенно когда жизнь Дазая висит на волоске.
Мимик прибыл в Йокогаму с намерением убить, но они никак не могли предвидеть, что Чуя проявит достаточно заботы, чтобы помешать их планам. С точки зрения общественности, они по-прежнему остаются не более чем ворчливыми супругами, вынужденными быть вместе в интересах своих королевств.
Тем не менее, он надеется, что план пройдет без сучка и задоринки; многие карты, которые он держит при себе, напрямую связаны с благополучием Киото, и хотя есть такие, которыми он никогда бы не воспользовался, его пугает то, как далеко он уже готов зайти ради Дазая.
— Если ты будешь продолжать так усердно думать, то заработаешь головную боль, и тогда сегодняшняя ночь будет в тысячу раз хуже, чибикко.
Чуя подпрыгивает.
Руки на его плечах кажутся знакомыми, но он не слышал характерных звуков, свидетельствующих о том, что Дазай вошел в комнату. Его муж фыркает, запечатлевая теплый поцелуй на затылке Чуи, прежде чем развернуть его и прижать к себе лицом.
Физическая привязанность стала обычным делом после того судьбоносного пикника, которым Чуя удивил Дазая. Хотя с того утра у них не было возможности улизнуть и провести время вместе, Дазай приложил заметные усилия, чтобы есть хотя бы немного под пристальным взглядом Чуи. Иногда он бывает настолько раздражающим, насколько это возможно, скуля, надуваясь и закатывая истерики, пока Чуя неохотно не покормит его с рук, к большому удовольствию Ацуши.
Он старательно игнорирует тот факт, что обычно это связано с визитами Тачихары; это целый ящик Пандоры, к которому ему неинтересно прикасаться.
— О чем ты думаешь? — спрашивает Дазай, выводя пальцем бессмысленные узоры вверх и вниз по боку Чуи. На лице принца появляется игривая улыбка, и Чуя невольно замирает.
Он думает о том, как быстро они сошлись, о сверхновой звезде, которая ждала своего часа долгие годы, думает о связывающих их узах, которые были туго натянуты в день их свадьбы. Как все начиналось как осторожный союз, а теперь он…
— О тебе, — говорит он, скорее, выпаливает это, не задумываясь о последствиях. У Чуи едва хватает секунды, чтобы осознать свою ошибку, прежде чем Дазай, радостно смеясь, кружит их переплетенные тела, пока не прижимает Чую к мягким шелкам на их кровати.
— Хорошо, — мурлычет его муж, и Чуя прикусывает губу так сильно, что выступает кровь, — Но, хотя я бы не хотел, чтобы что-то было иначе, возможно, стоит попытаться избежать аневризмы, а?
Чуя бросает на него равнодушный взгляд, — Я способен пользоваться мозгом, придурок.
— А? Но ты же здесь, со мной, не так ли?
И точно так же, как их непринужденная близость превратилась в постоянную зависимость, так и небрежные, самоуничижительные колкости. Чуя, конечно, принимает их к сведению — это трудно игнорировать, как и отсутствие аппетита — и он боится ответов, которые формируются в его голове, о бездонной тьме в глазах Дазая, когда тот не замечает, что Чуя смотрит на него.
Он знает, что пока лучше не спрашивать, но все равно нелегко проглотить правду, нелегко повысить голос, чтобы заглушить почти осязаемую печаль, охватившую Дазая.
— Да, — наконец произносит Чуя, протягивая руку, чтобы зарыться в волосы Дазая. Он слегка улыбается, когда мужчина со счастливым вздохом наклоняется навстречу прикосновению, — Итак, я определенно способен пользоваться мозгом, Скумбрия.
— Почему ты меня так называешь? — бормочет Дазай, поворачивая голову, чтобы запечатлеть целомудренный поцелуй на ладони Чуи. Место, которого касаются его губы, покалывает; Чуя старается не слишком задумываться о смысле, — Откуда ты вообще это взял?
Чуя смеется, — А это имеет значение?
— Я не вонючая рыба!
— Да, ты мой глупый, вонючий муж, а не рыба, — кивает Чуя, изо всех сил стараясь выглядеть серьезным, и вскрикивает, когда Дазай в отместку кусает его за горло, — Черт возьми, Дазай, останется след!
— Хорошо, — ответ звучит раздраженно. Чуе хочется придушить его, — Если Федор еще раз посмотрит на тебя, он поймет, что к тебе лучше не приближаться. Снова.
Хотя заявление произнесено с некоторым подобием высокомерия, оно подчеркнуто более мрачным намерением, чем-то похожим на собственничество. Чуя не задумывается о том, как это его согревает, довольствуясь тем, что принимает откровенное заявление таким, какое оно есть.
— Как скажешь, идиот, помоги мне одеться.
Дазай оживляется при виде пресловутого белого флага, тут же вскакивает на ноги и направляется в сторону их общего гардероба. Чуя с болезненной нежностью наблюдает, как мужчина достает кучу рубашек, все время напевая какую-то бессмысленную песню.
— Ты хочешь снова надеть красное или, наконец, сменить цвет, а?
На это Чуя закатывает глаза, соскальзывает с кровати, шлепает по полу и присоединяется к Дазаю. Его муж рассматривает черную тунику из струящегося шелка, расшитую серебряными и синими цветами.
— Она подходит к твоим глазам, — заявляет Дазай, прикладывая ее к торсу Чуи. Это более длинная рубашка, свободная и с глубоким вырезом спереди; он задается вопросом, была ли эта вещь сшита по образцу наряда Чуи на приеме, — Может, мы откажемся от красного на сегодня?
— Ладно, — вздыхает Чуя, делая вид, что недоволен выбором; Дазая это нисколько не обманывает.
Дазай улыбается во весь рот и отбрасывает рубашку в сторону, чтобы снять с Чуи то, что на нем уже надето. Он делает это настолько раздражающе, насколько возможно, дергая ткань то в одну, то в другую сторону, заставляя Чую поднять шум, запуская кулаком в лицо Дазаю, как только тот освобождается.
Дазай ловит его с относительной легкостью, с улыбкой на лице, используя инерцию движения Чуи, чтобы притянуть его к себе и запечатлеть на его губах целомудренный поцелуй.
— Тебе придется действовать быстрее, чтобы попасть в меня, чибикко, — бормочет Дазай. Он все еще держит Чую за руку.
В отличие от того, как он вел бы себя несколько месяцев назад, Чуя не морщится; он просто фыркает, в основном от раздражения из-за того, что его переиграли, и позволяет Дазаю надеть на него рубашку чернильного цвета. Она успокаивающе ложится на кожу, острый вырез подчеркивает твердую линию груди и чокер, обернутый вокруг шеи.
Дазай одобрительно хмыкает, отступая назад, и его пальцы медленно скользят по теплой коже, вызывая дрожь у рыжеволосого. Это странным образом напоминает их украденный момент после свадебной церемонии. Чуя одаривает мужчину полуулыбкой, прежде чем слегка повернуться, чтобы взглянуть на себя в зеркало, одетого с головы до ног в черное, без единого намека на красное, за исключением волос.
— У тебя, случайно, нет поблизости красных плащей, не так ли? — спрашивает Чуя, даже когда сам отвечает на вопрос, видя, как глаза Дазая сужаются в молчаливом обвинении из-за этого вопроса.
— Однажды ты сможешь обойтись без цветов Киото, чибикко, — бормочет Дазай, уткнувшись лицом в изгиб шеи Чуи. Это сделано намеренно, как и все, что делает Дазай, но Чуя морщит нос от раздражения на это все. Правда, этот мужчина, — В любом случае, в черном ты выглядишь гораздо эффектнее.
— То, что я из Киото, не значит, что я менее твой, идиот, — хмурится Чуя, склонив голову набок и пристально глядя на своего мужа. Через мгновение он с упреком щелкает Дазая по лбу, — Ладно. Сегодня вечером я надену черный плащ, но если кто-нибудь сделает ехидное замечание, я переломаю ему кости.
— Никто из живущих в Йокогаме, не осмелится сказать что-либо королевскому консорту на публике, — фыркает Дазай, отстраняясь и начиная возиться с драгоценностями, разложенными в стороне. Они оба притворяются, что не замечают победоносной улыбки на лице Дазая, — Кроме того, мне нужно объяснить Федору, чтобы он не пытался украсть тебя.
— Я что, кусок золота? Никто не украдет меня куда-либо против моей воли, пока я жив.
— О? Значит, Чуя хочет остаться со мной навсегда?
Чуя моргает, его лицо заливает волна тепла; неприкрытая нежность на лице Дазая ясно показывает, что Чуя стал краснее, чем все, что он носил раньше. Он наполняется головокружением, чувствами, которые свойственны влюбленным подросткам или невинным мирным жителям, а не взрослым мужчинам с руками по локоть в крови, — Ну да, клятвы были «пока смерть не разлучит нас», разве не так?
Дазай вздрагивает, прерывистое движение, как будто он собирается протянуть руку и взять Чую за плечи, но в последнюю минуту решает остаться на месте и вместо этого удивленно моргает, глядя на него.
— Ты… — начал говорить Дазай, но оборвал себя, покачав головой и искренне рассмеявшись. Чуя думает, что может опьянеть от самого звука, — Ты никогда не перестаешь меня удивлять, чиби.
Наконец, он подходит, втискиваясь в пространство Чуи, и наклоняется, чтобы запечатлеть на губах мужчины легкий поцелуй. Раз, другой, третий, прежде чем Чуя раздраженно рыкнет и сильнее прижмёт Дазая к себе, преследуя тот знакомый прилив адреналина, который приходит, когда их губы крепко прижимаются друг к другу.
— На самом деле вопрос в том, веришь ты мне или нет, — спрашивает Чуя, когда они отстраняются, все еще держа друг друга за руки.
В уголках глаз Дазая появляются морщинки, — Не волнуйся, Чуя, я знаю, что в этих отношениях лжец я.
— Ты чертовски прав. А теперь пошли, такими темпами мы опоздаем.
— Это плохо? На самом деле, я думаю, тебе стоит поцеловать меня еще раз, чтобы мы модно опоздали.
— Дазай!
***
Чуя долго ругался, но когда им все-таки удалось выбраться и спуститься в главный зал, у них было еще несколько минут в запасе. И когда они направились на банкет, Чуя уже почувствовал, как в воздухе что-то изменилось. Он подходит на шаг ближе к Дазаю, следуя за своим мужем, в то время как его глаза сканируют комнату, замечая знакомые лица и людей, которых он никогда раньше не видел. Он знает, что этот брак был заключен, помимо всего прочего, для того, чтобы нейтрализовать его; следовательно, он не слишком вникал в имена и занятия различных придворных, которые приезжают и уезжают через Йокогаму. Эта информация была передана Тачихаре в самом необходимом виде, а полный расклад находился дома, у остальных. Чуя проклинает свою недальновидность. Возможно, сегодня вечером один из них заплатит за это кровью. — Чуя, — Дазай прерывает его размышления. Напряженная тишина, похоже, была красноречивой уликой, — Что происходит? Он обдумывает варианты; оглядывается по сторонам и видит, что Ода и Акутагава слоняются у внешних стен бального зала, а Гин пробирается сквозь толпу. Ацуши и Тачихара тоже находятся неподалеку, но прячутся в тени, чтобы не вызывать подозрений. Они спланировали все, что могли, настолько реалистично, насколько это было возможно. Все участники знают, на что обращать внимание, какие сигналы означают атаку, какие движения рук означают отступление. Чуя лично тренировал как Акутагаву, так и Ацуши, и он знает, что Ода и Тачихара могут постоять за себя. Так почему же Чуя все еще так нервничает? Дазай низко наклоняется, чтобы прошептать ему на ухо, горячий воздух обдувает серьги, — Чуя, если что-то происходит, ты должен сказать мне сейчас. Это больше, чем что-либо другое, решает дело. Нотка отчаяния, прозвучавшая в его словах, не замеченная никем, кроме него, доказывает, что Дазай лучше понимает настроение Чуи, чем он предполагал. Но как только Чуя открывает рот, чтобы признаться в том, что ему известно, Мори встает с царственной улыбкой на лице, разводит руки в стороны и утихомиривает толпу. — Всем добро пожаловать, — говорит мужчина, подчеркивая слова наклоном головы. Дазай тихо чертыхается и тащит Чую за собой к их местам, которые освещены фонарями, установленными специально для ночного мероприятия. Чуя чуть не запротестовал, но, встретив взгляд Федора, устремленный на их соединенные руки, погрузился в неловкое молчание, — Спасибо, что присоединились к нам сегодня вечером, чтобы открыть новый сезон. Под столом Чуя начинает выстукивать сообщение на бедре Дазая. Оно зашифровано азбукой Морзе, но он знает, что по слухам интеллект его мужа не уступает интеллекту Рампо; Чуя не сомневается, что Дазай поймет. Будь начеку. На него произвело впечатление отсутствие реакции на лице Дазая, мужчина решительно обнял Чую за талию с наигранной скукой. Даже не вспоминая о заговоре с целью убийства, Чуя знает, что сегодня вечером будут и другие игры: перетягивание каната между Дазаем и Федором, уклонение от заговоров и махинаций Мори, общая атмосфера презрительного нейтралитета, которую они должны создать для любопытных глаз жителей Йокогамы. Он продолжает постукивать, стараясь, чтобы движения были легкими и незаметными. Забудь на сегодня о Федоре, у нас есть проблемы поважнее. Сосредоточься на незнакомых лицах. Ответ приходит на коже, виднеющейся между брюками и рубашкой, тепло распространяется от каждого прикосновения кончиков пальцев Дазая. Федор пристально смотрит на тебя. Для меня это достаточно серьезная проблема, чибикко. Откуда ты вообще знаешь как написать азбукой Морзе «чибикко»?! Дазай вынужден сделать глоток вина, чтобы скрыть внезапную улыбку. Чуя с едва заметным раздражением откидывается на свое место, заглушая монотонный голос Мори, чтобы оглядеть комнату и подвести итоги. Никто из присутствующих не был одет так, как те люди в лесу, и Чуя так же не может разглядеть белые волосы, которые он заметил. Он не ожидал увидеть подозрительные плащи, но, по крайней мере, необычную прическу… Чуя озадачен, к своему собственному разочарованию. Безжалостные тренировки Коё научили его скрывать свой гнев, прятать его под множеством слоев безразличия. Как бы он ни был расстроен, он все равно не упускает из виду, как часто Федор смотрит на него, заставляя Дазая водить носом вдоль линии чокера Чуи, это физическое доказательство связи между ними, которое не может быть поколеблено расчетливым взглядом Федора. Чуя задается вопросом, опасна ли откровенная демонстрация собственничества, или это то, что держит Мори на расстоянии, заставляя его думать, что постоянная потребность Дазая цепляться за Чую на глазах у Федора — это просто детские выходки. Если каждое двусмысленное прикосновение списывать на то, что тот не желает делиться своими игрушками. Но он знает, что любого игрока уровня Фукудзавы следует опасаться; это не простая игра, как много лет назад учила его Коё, а скорее многослойная, с несколькими движущимися фигурами. Чуя знает в лицо почти всех игроков, и к концу вечера… он узнает скрытого игрока. Чего бы это ни стоило. Ты снова слишком много думаешь. Настойчивое постукивание по бедру выводит Чую из задумчивости, он бросает косой взгляд на своего мужа и обнаруживает, что тот слегка раздражен. Он помнит, что Дазай на самом деле понятия не имеет, что происходит, и оглядываясь назад, возможно, это ошибка, но ни он, ни Ода не могли с уверенностью сказать, что враг не следил за Дазаем. Любое незначительное изменение в поведении этого человека могло заставить потенциальных убийц изменить свои планы, и Чуя потерял бы свое преимущество. Это не идеальный план, но это лучшее, что они смогли придумать. Он знает, что Дазай заметил в нем перемены за последние несколько недель, но к счастью, пока никак это не прокомментировал. Краем глаза он замечает движение. Чуя не поворачивается, пока нет, но очень сосредотачивается на мужчине, который идет по комнате, держась поближе к стене. С этого ракурса Чуя не может разглядеть черты лица мужчины, но он может сказать, что у него не белые волосы. На мгновение он задается вопросом, с кем он встретился в лесу; были ли это подставные лица? Считается ли убийство наследного принца такого огромного королевства, как Йокогама, грязной работой? К счастью, Ода, очевидно, понимает это всего через несколько секунд после Чуи и начинает двигаться в направлении незнакомца, нахмурив брови и протягивая руку к мечу, висящему у него на боку. Выпусти меня, шепчет внутренний голос Чуи. Но, в отличие от всех остальных случаев, в этом шепоте есть что-то неистовое, паника, противоречащая предвидению. С годами это стало для него шестым чувством, его версией тревожных сигналов, которые предвещают внезапные нападения и попытки убийства. Это единственное предупреждение, которое получает Чуя, прежде чем гаснет свет и банкетный зал погружается в темноту. Даже когда люди начинают кричать, все внимание Чуи сосредоточено на Дазае: он быстро встает и хватает своего мужа за запястье, поднимая его на ноги, одновременно отстегивая кинжал, спрятанный под шелковой рубашкой. Он хочет сказать что-то вроде «держись рядом» или даже рассказать о приведенном в действие плане, но остается всего несколько секунд, прежде чем темные фигуры бросятся на него с поднятыми мечами и развевающимися плащами. Чуя, командующий одной из самых титулованных армий в истории страны, поднимает свое оружие и двигается. Мужчины явно хорошо натренированы, у них плавные движения и быстрые удары мечами, но Чуя был воспитан сначала Коё, а затем и Фукудзавой, самим Серебряным Волком. Он с легкостью блокирует удары, прежде чем взмахнуть кинжалом и перерезать им горло, не обращая внимания на темно-красную кровь, которая сочится из глубоких ран. Тела падают на землю, неподвижные, если не считать нескольких подергиваний. Чуя поворачивается и видит, что Мори наблюдает за ним с нескрываемым интересом, на губах мужчины играет улыбка. Как ты спокоен для человека, на которого напали, думает Чуя, ничего не желая больше, чем вонзить свой кинжал по самую рукоять в живот мнимого короля и пронзить его сердце. Но убийство Мори придется отложить на другой день, потому что в бальный зал врывается все больше и больше вооруженных мужчин, которые наугад убивают охранников Йокогамы. Чуя потерял из виду Акутагаву, Оду и Гин, но Дазай все еще стоит в стороне, сжимая нож, который он откуда-то вытащил. — Чуя, — говорит он, и голосу вторит что-то темное. Жестокое, — Что это? Чуе, однако, не дают шанса ответить, люди набрасываются на него быстрее, чем раньше, его атаки становятся все более массированными и сильными. Он не активирует свою способность, пока, по крайней мере, не на глазах у Мори, но это расстраивает — оказаться в таком невыгодном положении. Обычно эти люди не смогли бы даже приблизиться на расстояние плевка. Еще одним молниеносным движением запястья он избавляется от еще одного прихвостня. — Попытка покушения, — Чуе наконец удается сказать Дазаю, понизив голос, — Будь рядом со мной. Дазай бросает на него взгляд, и его трудно описать, эмоции прорываются сквозь маски мужчины слишком быстро, чтобы их можно было сосчитать, прежде чем он переходит в какую-то приглушенную форму ярости, — На твою жизнь, муж? Этот мужчина, думает Чуя с отчаянной нежностью. Он хочет сравнять замок с землей и зацеловать Дазая до бесчувствия во время кровавой бойни. Он хочет убить Мори, уничтожить Федора и подарить своему мужу их все еще бьющиеся сердца. Он хочет спрятать Дазая подальше от остального мира, спрятать его в таком уголке вселенной, где существуют только они вдвоем. — Нет, Дазай, на твою, — свободной рукой Чуя ловит ускользающий нож, щелкая пальцами, чтобы повернуть лезвие вспять, прежде чем отбросить его обратно в том направлении, откуда он появился. Удовлетворяющий стон боли говорит ему о том, что оружие нашло свою цель, — Вот почему нам нужно уходить. Сейчас. При этих словах глаза Дазая сужаются, но он явно понимает, что лучше не продолжать задавать вопросы. Но прежде чем они успеют сойти с платформы — — Командующий Накахара! — кричит кто-то. Это Ода, его возглас, полон предупреждения. Страха отца. Чуя поворачивается и видит кого-то всего в нескольких дюймах от Дазая; в вытянутой руке мужчины нож, темное лезвие которого странно поблескивает в рассеянных лучах лунного света. С такого близкого расстояния он видит торжество на лице убийцы, самодовольную ауру того, кто думает, что преуспел. Дазай, без сомнения, видит этого человека, но остается всего несколько мгновений, прежде чем лезвие коснется незащищенного сердца Дазая. И Чуя… Чуя не думает дважды. Это так просто — броситься вперед и схватить Дазая за руку, прижимая своего мужа к обеденному столу и спотыкаясь о то место, где он стоял всего несколько секунд назад. Это так просто — вздрогнуть, когда лезвие пронзает прохладный, как жидкость, шелк и плоть Чуи, вонзаясь глубоко между ребер. Жжение от стали компенсируется видом Дазая, все еще дышащего и невредимого. Чуя был рожден и воспитан для боя, у него множество шрамов и историй о войне, о пролитой крови и сломанных костях. Боль не останавливает его от того, чтобы вонзить в сердце потенциального убийцы его собственный клинок, уже по рукоять пропитанный кровью. На секунду мир погружается во тьму, мужчина падает замертво, а Чуя оказывается на коленях, тяжело дыша от напряжения. — Чуя, — в отчаянии произносит Дазай. Испуганно. Страх скрыт за бесстрастным тоном его голоса, за сталью его позвоночника. Чуя задается вопросом, слышит ли это кто-нибудь еще, — Чуя. Мори все еще здесь? Хочет спросить Чуя. Перед его мысленным взором мелькает лицо Коё. Лицо Рампо. Лицо Фукудзавы. А Федор? Но слова не выходят наружу, застревая у него в горле, когда огонь в его боку разгорается все сильнее, оставляя у него ощущение, будто с него опаляют кожу. Он рычит, колотя кулаками по земле от отчаяния; согнувшись пополам от боли, он не может понять, окончена ли битва. Выиграно ли сражение. Чуя стоял с раздробленными костями, с кровью, стекавшей по его коже и скапливавшейся под ним, пока не поднимали знамена. Он нес раненых обратно в лагерь с растянутыми лодыжками и сломанными ступнями. Он должен быть сильнее отравленного ножа. — Чуя, — бормочет Дазай, опуская тяжелую руку на плечо Чуи, — Чуя, дай мне взглянуть на рану. — На лезвии яд, — удается выдавить Чуе, несмотря на то, что все становится слишком громким, слишком ярким, слишком насыщенным. Он может распознать болезнь, бегущую по его крови, которая борется с его сверхъестественными способностями к исцелению, чтобы замедлить сердцебиение до минимума. В обычном бою его способность сделала бы большинство ядов бесполезным фактором против него, но, учитывая явную импульсивность его действий и незнание Мори о Смутной Печали… Отдаленно он слышит приближающиеся шаги. Он не может точно определить, откуда доносятся хаотичные голоса или тени, танцующие в уголках его зрения, но он узнает прикосновение и запах Дазая. Это делает зверя под его кожей гибким, сдержанным и молчаливым, охлаждая пламя его сдерживаемой способности. — Одасаку, что происходит? — Чуя слышит, как Дазай спрашивает, но из-за шума крови в ушах вопрос звучит скорее как неразборчивый звук, чем что-либо еще. Кто-то прижимает пальцы к ране, и весь мир Чуи рушится в огненном приступе агонии. Он смутно осознает тот факт, что с его губ срывается крик, яд действует, несмотря на потусторонние качества, которыми он обладает, и прошло много времени с тех пор, как кто-то брал над ним верх. От резкой боли в ране его тело оседает на бок Дазая, кожа становится влажной от пота, а зубы крепко стиснуты. Последнее, что он видит — чувствует — это нежное прикосновение Дазая, когда адреналин покидает его, и его охватывает сладкое блаженство беспамятства.***
Мир в огне. Чуя бежит, даже если это бесполезно, даже если это безнадежно; как бывает почти всегда. Каждое запятнанное кровью воспоминание, связанное с этим местом, наполнено неудачей и агонией. В зале темно, воздух насыщен пеплом, пол усеян мелкими осколками битого стекла. Все вокруг светится красным, когда он проходит мимо, стараясь не задеть осколки босыми ногами. Быстрее, настаивает демон в его теле, вливая больше силы в маленькое тело Чуи. Символы, разукрашивающие его обнаженные руки, сверкают в темноте, сквозь которую бежит Чуя, и языки пламени скользят по его коже. Быстрее, малыш. Он сворачивает за угол. На его пути падает еще больше тел, и это так просто притвориться, что это не его — их — вина. Его воспоминания — не более чем слои полуправды и подавленные вспышки боли и страданий. Эти люди раньше заставляли меня истекать кровью досуха думает какая-то его часть. Его демонический защитник согласен с этим мнением. Еще несколько шагов. Глоток свежего воздуха, которому не мешают дым и пепел. Его сломанные ноги защищены движущимися следами древнего существа в костях. Двери в конце коридора распахиваются — Там, в дверном проеме, стоит женщина. С ее меча капает красное, такое же красное, как ее волосы, такое же красное, как шелка, в которые она одета. Она не похожа ни на что, что Чуя видел раньше, на ней нет ничего белого, что он знал и чего боялся. — Привет, малыш, — говорит она, и знакомое ласковое обращение пугает Чую, пронзает его, как ток. Это то, чему он может доверять безоговорочно. Дикий зверь внутри него отступает; обязанность защищать его безмолвно передается. — Меня зовут Коё, — представляется женщина. Чуя, спотыкаясь, падает в ее объятия, бескостный, спокойный. Буря утихла, забрав с собой боль, — Позволь мне отвезти тебя домой.***
Он все еще видит сон, но в чернильно-черной тьме ему не на что смотреть. Вокруг него раздаются голоса, одни знакомые, другие нет. — Ты перережешь королю горло. Мелькает бледнеющее лицо. Что-то мокрое брызгает на его лицо; Чуя понимает, что это кровь. Густая и обжигающе горячая. Он ничего не видит. — Ты будешь править как король, будешь держать власть железным кулаком, пока наследный принц, Лунное дитя, не подрастет. Он на мгновение сбит с толку внезапной вспышкой цвета, ослепительной и яркой; в нем есть тепло, но оно добрее, чем невыносимый жар крови. Оно навевает воспоминания о теплом летнем вечере и — — Став взрослым, спустя несколько лет, он найдет великую любовь, свою родственную душу: само Солнце, человека, обладающего необузданной силой. Снова темнота. Ему кажется, что он слышит голоса, знакомые, но искаженные. Чуя не может угнаться за ним. — Солнце и луна, как и всегда притягиваемые друг к другу, уничтожат тебя, положат конец всему, что ты когда-либо создал. — Любовь уничтожит тебя, Цареубийца, Соукоку уничтожат тебя… Слова резко обрываются. Тьма рассеивается, и вслед за ней — Глаза Чуи резко открываются. Последние завитки снов исчезают, унося с собой зловещие слова. Все, что осталось — это Чуя, откинувшийся на подушки и завернувшийся в шелковые простыни, с томительным чувством тоски, которое он не может объяснить. Первое, что он замечает — это то, что он без рубашки; кто-то ненадежно обмотал марлей рану у него на боку, где некогда жгучая боль сменилась тупой пульсацией. Бинты по большей части чистые, за исключением нескольких красных пятен. Он чувствует, как тянет швы под колючим материалом, когда он пытается потянуться. — Чуя. Он несколько раз моргает, чтобы сориентироваться, прежде чем ему удается повернуть голову в направлении знакомого голоса. Дазай сидит рядом с ним на кровати, простыни обернуты вокруг его бедер, под глазами залегли темные круги. На нем нет ничего, кроме бинтов, изгибы его плеч бледнеют в темноте. — Ты не спал, — это первое, что говорит Чуя. Слова едва слышны, но качество его голоса побуждает Дазая потянуться к прикроватному столику за стаканом воды. Осторожные руки помогают ему приподняться над горой подушек в изголовье их кровати, пальцы Дазая скользят по тому месту, где остался след от кинжала. Однако он не прикасается к нему, вместо этого дотрагивается до подбородка Чуи, чтобы осторожно придерживать его голову, пока Дазай вливает ему в рот немного воды. Чуя жадно глотает прохладную жидкость, в горле у него пересохло, как он полагает, по меньшей мере из-за нескольких часов непрерывного сна. Снаружи все еще темно, их комната освещена только разбросанными тут и там свечами, и усталость пронизывает его до костей. Как только вода была выпита, а стакан поставлен на прежнее место, Дазай обратил все свое внимание на него. — Ты в порядке, — шепчет Чуя, протягивая руку, чтобы коснуться лица Дазая. — Благодаря тебе, — эти слова, по сути, искренни, но они сопровождаются холодной улыбкой и пустыми глазами. Такого выражения Чуя не видел со времен приема, во время напряженной борьбы, последовавшей за их первым танцем. Дазай отодвигается подальше от Чуи. Это может означать только одно — — Ты злишься, — понимает Чуя, нахмурив брови. Его затуманенный сном разум не совсем уверен, что с этим делать, разрываясь между возмущением и замешательством, — На меня? — Да, я разгневан на тебя, — соглашается Дазай тихим голосом. Наступает пауза. Чуя, не желая, чтобы его вынудили приносить извинения, которые он определенно не имел в виду, откидывается всем весом на подушки и устраивается поудобнее, его собственный гнев закипает где-то на поверхности. Он не ожидал благодарности, не совсем, но и неприкрытой ярости тоже не ожидал. И Дазай… — Все сомнения Мори в твоих способностях, вероятно, рассеялись после твоего небольшого выступления, — говорит он, и в его голосе слышится жестокость. Чуя ненавидит это, — Поздравляю, чиби. Ты официально представляешь для него угрозу. — Не делай этого, — огрызается Чуя, его собственное раздражение вот-вот перельется через край, — Не вини меня за… — Я не просил тебя принимать этот удар вместо меня, — перебивает его Дазай. На его лице появляется гримаса, уродливая и искаженная, совсем не похожая на то, чего Чуя ожидал от него, — Глупый слизняк, ты хочешь, чтобы Мори знал, что тебе не все равно? Ты хочешь дать ему повод убить тебя? — Ты мог умереть! — кричит Чуя, сжимая кулаки; мозоли на костяшках его пальцев натягиваются и рвутся, свежая кровь проступает на коже его рук, — Ты мог… Я бы сделал это снова, Дазай. Снова и снова, независимо от того, что Мори думает об этом! — Твоя преданность, — говорит Дазай, и Чуя нутром чует, что это сказано как насмешка. Больше всего его ранит то, как небрежно говорится о глубине его чувств, — Твои безрассудные, глупые чувства ко мне. Неожиданно Чуя вдруг вспоминает, что сказал Ода: Дазая учили, что такие вещи, как доверие и любовь, являются слабостями, которыми Мори может воспользоваться. Как бы он ни злился на то, что Дазай, кажется, все отбрасывает, в какой-то степени он может это понять. Бояться самой любви — это пытка, которой Чуя не пожелал бы никому. — Он не может причинить мне боль, — пытается Чуя, голос его едва слышен, он умоляет Дазая обратить на него внимание. Дазай, конечно, слышит то, что Чуя не договаривает. Он не может причинить мне такую боль, какую причинил тебе, — Но этот нож… Я ни о чем не жалею сегодня. Глухой смех. Плечи Дазая опускаются, как от поражения, так и от нежности. — Ты не представляешь, какие они с Федором монстры, Чуя. И после сегодняшнего вечера… ты вступаешь в опасную игру, — бормочет он, в то время как взгляд из-под тяжелых век падает на губы Чуи. Тишина нарушается, когда Дазай протягивает руку и запускает пальцы в мягкие волосы Чуи, — Игра, от участия в которой я так отчаянно пытался тебя уберечь. Чуя, не желает отступать, не в этом вопросе, придвигается ближе к Дазаю, опираясь на его руку, обхватывающую его голову, и тянется, чтобы положить на нее свою. Он помнит, как неделями Дазая просто нигде не было видно, и только недавно он начал регулярно появляться. Игра, от участия в которой я так отчаянно пытался тебя уберечь. Этот идиот, думает Чуя. Эта мысль звучит мягче, чем должна быть. — Ты когда-нибудь задумывался о том, что, может быть, всего лишь, может быть, я сам смогу постоять за себя? — спрашивает он тихим голосом; это звучит как осязаемая опасность, невысказанное обещание, сквозящее в каждом слоге. Это уже не тот Чуя, который играл роль тихого мужа-иностранца в глазах двора и его обитателей, а скорее грозный воин из легенд, которые слагали целые народы. Воин, который сегодня ночью принял отравленный клинок вместо своего мужа, — Что, возможно, я предпочел бы получить это ранение, предпочел бы иметь дело с Мори, Федором и всеми ублюдками рядом с ними, чем видеть своего мужа мертвым? — Почему? — наконец спрашивает Дазай, закрывая глаза. В агонии. В согласии, — Зачем ты это сделал? Ответ на этот вопрос затерялся где-то среди шума и неразберихи в голове Чуи, упрямо похороненный в смеси страха и чего-то более глубокого. — Когда я впервые увидел тебя много лет назад, я почувствовал себя… странно, — начинает Чуя, откидываясь назад, чтобы посмотреть Дазаю в глаза. Очевидно, что мужчина знает, о какой встрече говорит Чуя, и при воспоминании на его губах появляется полуулыбка, — Не в плохом смысле, заметь, но мне показалось, что я знаю тебя всю свою жизнь. Чуя помнит собранные в кучу наброски, тщательность каждого штриха на листах пергамента. Чтобы Дазай запомнил облик Чуи в те мимолетные мгновения до такой степени, что смог воссоздать его образ по памяти… Он помнит Дазая, освещенного утренним солнцем. Дазай, скрытый ночными тенями, прижимает его к перилам балкона. Дазай проводит холодными пальцами по горлу Чуи, прежде чем застегнуть на нем чокер. — Я снова нашел тебя у нашего свадебного алтаря, — шепчет Чуя, переплетая их пальцы, — Я не собираюсь дважды терять тебя. Дазай двигается; он осторожно убирает волосы Чуи с его плеч, обнажая длинную линию шеи, изгиб ключиц, и закручивает их в беспорядочную прическу. У Чуи перехватывает дыхание от блеска в глазах Дазая, от того, как освобожденные пальцы его мужа скользят по шее Чуи. — Дазай, — удается ему произнести в тишине комнаты. Ответа нет; Дазай наклоняется вперед, чтобы прижаться зубами к гладкой коже, знакомый жар рта мужчины разжигает огонь внизу живота Чуи и вызывает протяжный стон. — Ты мог умереть, — бормочет Дазай, засасывая темную метку на гладкой плоти, — Ты мог умереть, и что бы это дало мне? — Верь в меня хоть немного, — стонет Чуя, протягивая руку, чтобы вслепую схватиться за бинты Дазая. Он хочет потянуть за них, хочет увидеть, какие секреты Дазай прячет под ними, — Неужели я оставлю тебя таким? Как будто услышав желания Чуи, Дазай отодвигается, чтобы дотянуться до своей шеи и потянуть за один из узлов. Чуя с удивлением наблюдает, как бинт развязывается и спадает с долговязого тела Дазая, оставляя за собой обширную сеть серебристых шрамов и старых ран. У Чуи перехватывает дыхание. Его первая мысль их так много, за которой следует осознание того, что многие из них нанесены им самим. Они обвивают ребра, грудь, руки Дазая, некоторые длинные, некоторые короткие, некоторые гладкие, некоторые зазубренные. Дазай наблюдает за ним взглядом, похожим на взгляд раненой добычи, как будто он ждет подвоха. Ждет что Чуя встанет и с отвращением уйдет, отвернувшись как от союза, так и от зарождающегося романа между ними из-за уязвимости и неприглядной правды, которую Дазай выложил ему. — А ты бы не стал? — тихо спрашивает Дазай, и слова теряются в тишине момента, — Если бы ты мог вернуться в Киото сегодня вечером, освободившись от бремени, ты бы сделал это? Освободившись от меня. Чуя ничего не говорит, слишком сосредоточенный на том, чтобы наметить шрамы и запечатлеть их в памяти, каждый из которых словно нож в сердце. Мысль о доме мстительно пронзает его, но если это произойдет ценой жизни Дазая, ценой чего бы это ни было, тогда… — Я бы взял тебя с собой, — яростно клянется Чуя. Его руки обхватывают Дазая по бокам, притягивая вплотную к груди Чуи. Он прижимается губами к каждому шраму, до которого может дотянуться, проводя ласковыми пальцами по остальным, — Тебе не место здесь, с этими людьми. Дазай смеется, но смех звучит неправильно, скрипуче и слишком истерично, чтобы быть искренним, — Я не добрый, Чуя, я бы не вписался в Киото так, как ты, как другие члены двора Коё. Вы все так неустанно трудитесь, чтобы выжить, а я этого не понимаю. И я никогда не видел логики в желании жить. Вы бы пожертвовали своей жизнью ради такой пустой оболочки, как я? Это было бы пустой тратой всей вашей доброты, всего этого света. Пустая трата времени. И Чуя, впервые с тех пор, как встретил Дазая, видит осязаемую тьму, окутывающую этого человека. У него такое чувство, будто он действительно держит в руках Демонического Вундеркинда, одного из величайших умов своей эпохи и человека ночных кошмаров. Эта тяжелая борьба, которую Ода не смог развеять своей нескончаемой добротой, пустота, которую Мори с радостью заполнял все эти годы. Страдания, которые Дазай несет с собой каждый день, и легкость, с которой он создает резню. — Но я эгоист, — напряженно продолжает Дазай, весь его гнев направлен внутрь, на самого себя. Все это негодование по поводу работы его разума и желаний, которые таит в себе его сердце, — Я эгоист, и ты — единственный свет, который я когда-либо встречал в этом мире, и я хочу, чтобы ты был моим. Я эгоист и хочу украсть эту доброту и сохранить ее только для себя, до тех пор, пока я хожу по этой проклятой земле. Это не эгоистично — хотеть кого-то, кто заботится о тебе. — Это уже твое, — слышит Чуя свой голос. Это звучит как признание. Это сказано как факт. Дазай пристально смотрит на него, в равной мере источая желание и мрачность, смягчаемые с течением их разговора, — Я уже твой, Дазай. И это правда, не так ли? Небо голубое. Трава зеленая. Чуя и Дазай созданы друг для друга. Наблюдать за тем, как тает ненависть к самому себе на лице Дазая, все равно что наблюдать, как облака на небе расступаются после сильного шторма. И в этот момент как будто прорвало плотину, и остатки сдержанности его мужа, разлетелись вдребезги. Дазай бросается вперед, их губы соприкасаются, и мужчина прижимает Чую к кровати, заключая его в объятия. Чуя стонет в поцелуе, его ноги инстинктивно приподнимаются, чтобы обхватить Дазая за талию. Страсть сводит с ума и успокаивает одновременно; Дазай двигает бедрами, и Чуя задыхается от пронзающего его наслаждения. Ничто не сравнится с этим чувством, ничто в его воспоминаниях даже близко не сравнится с тем, что он чувствует сейчас. Дазай гонится за звуком, облизывая губы Чуи, в то время как его руки стаскивают с него штаны, отбрасывая одежду куда-то в темноту за кровать. С наступлением ночи некоторые свечи в комнате растаяли, превратившись в лужицы расплавленного воска, огни погасли, оставив их в еще более тусклой обстановке, свидетелем которой был только лунный свет. Это кажется им почти подходящим: любовь, рожденная в привычной ночной тьме. Рука обхватывает член Чуи, скользя вверх и вниз по всей его длине, и Чуя едва сдерживается, чтобы не кончить прямо здесь и сейчас. — Ты мой, — говорит Дазай отчаянно, с любовью. Его рука двигается в беспорядочном темпе, подталкивая Чую все дальше и дальше к этому краю с почти жестоким намерением, — Ты мой. И Чуя понимает, что ему это нужно. Дазаю нужно знать, что Чуя принадлежит ему: телом, разумом и душой. Что у него никогда не будет другого такого, как он. Скользкий палец проникает в него, в то священное место — в его сердце, в его тело, в его темноту — куда Чуя никогда раньше никого не впускал. Его руки притягивают Дазая все ближе и ближе, пока уже невозможно сказать, где заканчивается он и начинается Чуя. Это слишком горячо, слишком сильно, но Чуя жаждет этого, как глотка чистого адреналина, победы от нового убийства. Еще один палец. Еще одно признание, произнесенное шепотом у его шеи. — Твой, — стонет Чуя, трахая себя пальцами Дазая. Зубы его мужа впиваются в неповрежденную кожу под подбородком, оставляя на ней еще одну отметину, еще одну претензию, — Только твой. Дазай использует уже три пальца, и Чуя едва замечает боль от растяжения из-за того, как беспорядочно он двигает бедрами навстречу руке Дазая, стремясь к удовольствию с неослабевающей страстью. — Ты такой красивый, — выдыхает Дазай, их взгляды встречаются, когда Дазай притягивает его еще ближе, обхватывая свободной рукой резкие линии талии Чуи. — Дазай, я сейчас… ты должен остановиться, — задыхается Чуя, пытаясь вывернуться от этих сводящих с ума пальцев. Он не собирался заканчивать так скоро, но, судя по тому, как Дазай себя ведет, похоже, у него нет особого выбора. Дазай, к счастью, понял намек; тихо рассмеявшись, он высвободил его, отодвинулся назад и присел на корточки, глядя на Чую сверху вниз сверкающими глазами. Чуя, со своей стороны, просто улыбнулся в ответ той улыбкой, которую он носит на войне. Для вызова. Это превращается во что-то вроде предвкушения; Дазай отвечает схожим взглядом, и это кажется правильным. Когда Дазай погружается в него, смятение в его душе утихает, уступая место внезапному приливу привязанности, который он испытывает к мужчине, возвышающемуся над ним, и огонь в нем угасает. Каждое касание их бедер, каждый толчок, каждый украденный поцелуй — все это завершается чем-то сродни общности. — Ты для меня все, — шепчет Дазай после нескольких минут ожидания, пока Чуя привыкает к вторжению. И это звучит болезненно, как будто признание вырвали из него пыткой. Может, так оно и было, может, они катятся к катастрофе, но Чуя понимает, что ему все равно. — Знаешь, почему меня раздражала твоя маленькая дружба с Тачихарой? — Дазай продолжает, двигаясь вперед, вызывая резкий крик, срывающийся с губ Чуи. — Ты так легко назвал его другом, — продолжает темноволосый мужчина, наклоняясь, чтобы провести языком по шее Чуи, над мягким бархатом чокера, — И я так сильно этого хотел. Быть тем, кем ты дорожишь. — Так и есть, дерьмовый Дазай, — выдыхает Чуя в пространство между их телами, — Ты думаешь, я бы доверил кому попало вот так завалить меня на спину? Над ним раздается приглушенное проклятие, и внезапно все становится слишком горячим, слишком скользким, слишком быстрым. Чуя едва узнает свой голос, когда достигает пика и начинает свободное падение, смутно осознавая тот факт, что Дазай следует за ним, они оба достигают оргазма, прежде чем Дазай падает на него, тяжело дыша. Это занимает у них какое-то время, но вскоре все стихает, и воцаряется спокойная тишина. Дазай заправляет прядь волос за ухо Чуи, выбившуюся из прически в пылу страсти и спутавшуюся под тяжестью их тел. — Я не хочу видеть, как ты сгоришь, — признается Дазай, как будто это грех. Как будто это неправильно — хотеть, чтобы кто-то был рядом, — Не ради меня. — Что ж, очень жаль, — шепчет в ответ Чуя, на него накатывает волна сонливости. Он с трудом держит глаза открытыми, усталость притупляет его чувства, — Я наполню твои глаза этим светом, если ты позволишь. Дазай улыбается, и это настолько искренне, что у Чуи возникает внезапное желание зацеловать его до потери сознания. Он не сомневается, что на горизонте их ждет буря, когда Мори сделает свой ход, и Чуе придется маневрировать вокруг его верности, но в уединении их постели все это не имеет значения. — А теперь отдохни, Чуя. Так он и сделал
