Мы не знали друг друга до этого лета

      Олега совершенно ведет с того, что Сережа ебанутый, и непонятно, чего от него ожидать. Адреналиновая зависимость шкалит, он так его любит, он для него что угодно, он его хочет, когда у Сережи в глазах отражается пламя и на лице блуждает эта маникальная улыбка осознания собственного превосходства.       От Сережи ощущения как от хорошей драки, как он беготни по крышам, как от ситуации, опасной для жизни. И Олег топится в этом адреналине, как масло в микроволновке, как самоубийца в Неве, плавится, чтобы из сплава вышло все, что Сереже захочется.       Олег хочет быть его супергероем, хочет принести к его ногам голову каждого врага, каждого, кто не оценил и обидел. Олег хочет впитать сережину сталь и сережин крик, вынюхать, как порошок, словить от него передоз и умереть за него, умереть счастливым.       Они молодые, смелые и злые. Олег думает, что они друг для друга как спичка и фосфор, при контакте не избежать воспламенения. Он подает Сереже руку, когда они поднимаются на крышу и придерживает за талию, когда Разумовского шатает не то от восторга, не то от алкоголя. Крыши скрывают их и возносят, а в белых ночах с шипением растворяется их общее сумасшествие. При взгляде на Серого, подставляющего лицо ветру, в голове у Олега тоже что-то шипит, как взрывная карамель, дергает за что-то совсем уж ему неведомое и заставляет хотеть еще больше, сильнее, до белой пелены и до шока.       Сережа пьяный, смотрит как полоумный, хватает его за воротник кожанки, держит, спрашивает с вызовом: — А если надо будет, ты за меня убьешь? Олег едва держится. Олегу кажется, у него зрачок заполнил всю радужку. — Ты ебанутый, Серый, ты в курсе?       Вопрос риторический. Они оба знают, что если Сережа попросит — Волков сделает что угодно. И ему от того, что Сережа знает, но все равно спрашивает, так пьяно и хорошо, что даже не страшно. — Убьешь, - говорит, нет, шепчет Разумовский, и в голосе колоколом бьет восторг.       И Олег так больше не может. Этот тон, наконец, действует как взрыв, как ударная волна, откидывает последние мозги Волкова на сотню метров, за ненадобностью. Олег сокращает расстояние между их губами. Нельзя, чтобы его было так много. Нельзя, чтобы Серёжи так много и вне Олега. Он целует жарко, как пожар, как волосы Разумовского, как апокалипсис, как ножевое ранение. Если за Сережей — безумие, Олег готов сойти с ума. И в этом пожаре, как в этом рассвете, сгорит Петербург.