Поцелуй на прощание

Наконец переступив весну, наступило долгожданное лето. Сеул встретил июнь чистыми улицами, новыми парками и аллейками, а также улыбками и смехом. Первый день прошёл довольно быстро, как показалось Хан Джисону, юноше с пухлыми щеками, кудрявыми каштановыми волосами и глазами, горящими энтузиазмом, но такими усталыми. Он не хотел возвращаться домой после репетиции в музыкальной школе, которую оканчивал на отделении фортепиано. Хотелось погулять подольше, посидеть в парке у фонтана, бросить монетку и загадать желание. Чтоб всё это скорее кончилось.  Вся его жизнь была похожа на кошмар. До ужаса строгий отец и безмерно мягкая мать, которая не могла пойти против мужа. Я бы сказала, что господин Хан был тираном по отношению к сыну, чем просто строгим отцом. Мужчина хотел, чтобы Джисон был таким, как правильнее сказать, удобным для него самого. Весь такой прилежный, правильный, идеальный. Конечно, Джи был полной противоположностью: вместо грациозного фортепиано — яркая электрогитара, хорошо уложенных волос — непослушные кудри, которые делали юношу простым, добрым и беззаботным на первый взгляд. Ему не нужна карьера гениального пианиста, не нужны баснословные деньги. Ему нужно.. Он и сам не знал, что ему нужно. Ведь есть всё, в прямом смысле слова! И одежда, гаджеты, гитары, с которыми отец пытался смириться, образование!  — Свобода слова – неотъемлемое право любого человека... – прошептал себе под нос Джисон, заходя в подъезд дома. Всю ночь, управившись с конспектами по фортепиано, он смотрел фильм, а весь сегодняшний день бубнил про себя фразы героев, которые ему понравились.  Семья Хан жили в новом жилом районе, который построился почти год назад, чуть дальше от многоэтажных домов собираются реставрировать старый парк, который, мягко говоря, выглядит не очень. Старые развалившиеся лавочки, сломанные качели и абсолютно пустые мусорки, потому что всё их содержимое давно разнеслось по всей территории парка. — Всё будет хорошо, обещаю, – сказал себе парень, посмотрев на своё отражение в зеркале, которое повесил кто-то из соседей, живущих на первом этаже, и поправив выбившийся локон. На нём была клетчатая красная рубашка, сшитая из мягкой ткани, под ней белая футболка, синие широкие джинсы и кеды «Vans» новой модели, как в шутку говорят его друзья с такими же кедами «зафоршенные».  Джисон попытался выдавить улыбку и многообещающе вздохнул, ведь зайти с кислой миной в дом он не мог, не хотел лишних возмущений отца и грустного взгляда матери. Но отражение в зеркале оскалилось и чуть ли не закричало, что Хан сделал шаг назад, теребя рукав рубашки.  — Ты врёшь, Джисон! Нагло врёшь! Каждый день одно и то же, одни и те же обещания! Ничего не будет хорошо, пока ты не разберёшься с этим! – кричало отражение, кричал сам Джисон, но другой, угрюмый, озлобленный, с небесно-голубыми глазами. — Я устал от этого всего, и ты тоже устал, я знаю! Сделай же что-нибудь!  — Я не сделаю этого. Нет. Нет! Даже не думай! – прошептал в ответ хрипло Джи, вжавшись в противоположную от зеркала стену.  — Ну почему же, дорогой? Ты же так хотел этого всю свою сознательную жизнь.. – протянул Джисон из зеркала и хитро улыбнулся.  — Н-нельзя убивать людей, д-даже самых последних мразей. – ответил юноша и сразу замер, когда отражение рассмеялось ему в лицо.  Скатившись по стене вниз и осев на пол, Хан трясущимися руками держался за голову и что-то шептал про себя, слова были невнятными и очень тихими, а глаза широко распахнуты. По телу бежали мурашки, холодные, бесчувственные, совсем неприятные и противные.  — Хэй, Джисон~и, родной, ты чего на полу сидишь? – послышался голос соседки, миловидной девушки лет тридцати с бледной кожей и худым лицом. — Слышала, что ты там что-то говорил, решил взяться за русскую литературу?  — А?.. – посмотрев на неё пустыми безжизненными глазами, переспросил Хан, к нему ли обращались? А потом, встав и отряхнувшись, ответил, — а, да, начал с Достоевского.  Он выдавил из себя кривую улыбку, но более менее правдоподобную, и поспешил домой. — Мам, пап! Я дома! – вновь беззаботно и ярко проговорил Джисон, захлопнув за собой входную дверь. Он вдохнул приятный ягодный аромат – духи мамы, которые смешались с её выпечкой, такие родные и тёплые.  Парень разулся, поставил обувь на этажерку в прихожей и осмотрелся, как обычно делал. Вся квартира была выполнена в нейтральных базовых цветах, их тонах и подтонах, приятные глазу оттенки, не слишком ярко и не слишком бледно, и очень даже хорошо. Квартира находилась на пятнадцатом этаже и была огромной, трёхкомнатной: спальня родителей, джисона и гостиная. Но при этом и кухня была просторной и очень удобной, в ней госпожа Хан любила пить чай вечерами и читать какой-нибудь лёгкий детектив, в то время как господин Хан пропадал на работе до поздней ночи. Сегодня же у него был выходной.  Когда Джисон вошёл в кухню, то улыбнулся ещё шире. Мама приготовила любимый черничный пирог, и его приятный запах развеялся по всей квартире.  — Горячее же, Сони!! – воскликнула мама, когда заметила, как сын отщипнул мягкое тесто пирога.  — Ммм, вкуснотища, – смакуя небольшой кусочек, протянул парень, блаженно прикрыв глаза.  — У твоей мамы всё всегда вкусное, сынок, – ответил господин Хан и похлопал сына по спине своей большой ладонью, на пальцах мозоли от ручки и следы синей пасты, но кожа суховатая и где-то потрескавшаяся. Голос отца был грубоватым с хрипотцой, да и сам он был мужчиной крупным и крепким, но деловым бизнесменом в сфере строительства, по образованию архитектор. И кстати, план нового парка был сделан этими руками.  Джисон, хоть и снаружи выглядел уверенно, внутри сжался, не только от некой неприязни, но и от злости. Ведь не он один играет радушного, доброго парня, знал, что после семейного ужина будет разговор и, скорее всего, не в очень положительном ключе, хоть не в скрипичном.  — Так, а ну-ка руки мыть, иначе за стол не впущу! – скомандовала Лу Ён(так зовут маму) и повесила полотенце на батарею, чтобы высыхало. Стол был накрыт, как всегда, великолепно. Это было в стиле женщины, за что бы она не бралась, всё получалось аккуратно и красиво.  Вечер проходил прекрасно. Если какой-то человек со стороны посмотрел бы на семью Хан, то решил, что они идеал семьи, любящие, понимающие, добрые. Но все мы ошибаемся, допускаем оплошности, иной раз совершенно глупые.  — Ты просил зайти к тебе, отец. – закрыв за собой дверь в родительскую спальню, которая по совместительству была кабинетом отца, Джисон встал по стойке смирно и устремил взгляд на папу, который сидел за своим столом, выполненным из белого дерева, с кучей выструганных узоров и завитков. Мужчина сидел над бумагами с карандашом в руках, рядом тикали настольные старинные часы ещё, наверно, с его детства, а с другой стороны стоял небольшой картонный макет нового парка.  — М? – отвлёкшись, промычал Хан-старший и посмотрел на сына пустыми, совершенно безразличными глазами. Он выглядел очень усталым, и Джисон понял, что сегодня на него орать не будут. Но что-то в душе ёкнуло, и по коже пробежалась волна неприятных мурашек.  — Хотел поговорить. В прошлом году тебе уже исполнилось девятнадцать, парень взрослый, совершеннолетний, – не спеша начал он, потерев глаза, – думаю, тебе уже пора жить одному, зарабатывать, рости.  — Но, пап.. – заговорил вдруг Джи и тут же пожалел. Он не думал о том, что отец скажет такое, лучше б уже кричал.  — Молчать. – отрезал мужчина и поднялся со своего места. — Ты сейчас же соберёшь свои вещи, всё что тебе нужно. А я дам тебе деньги, их хватит примерно на месяц, если будешь тратить с умом.  — А как же.. – недоговорил юноша и посмотрел на отца, который близко к нему подошёл.  — Матери не слова о том, что я прошу тебя уйти. Ей нельзя сейчас нервничать. Скажешь, что друзья пригласили к себе вместе жить, а я дал добро. – сухо проговорил он и поднял руку, удара, конечно, не последовало, но последующие слова убили всё живое внутри парня. — Мне не нужен такой сын, как ты. Лу Ён родит мне ребёнка, неважно мальчик или девочка, я приму любого, но не тебя. – каждое слово было остро заточено и пронзало сердце и душу так глубоко. Отец постучал Джи по груди пальцем, мол «да-да, я говорю о тебе, никчёмный ты мальчишка», а после вышел.  Всё это время мама была на балконе с панорамными окнами, вид был замечательным, настолько красивым, что замирало дыхание. Женщина поливала цветы, обрывала отцветшие листья и лепестки, которые грустно поникли. Она, казалось, была счастлива, что родит на свет ещё одного малыша, своей радостью она хотела как раз таки поделиться со старшим. Стук в дверь, тихий, почти неуловимый.  — Джисони, я зайду? – спросила Лу Ён, коснувшись ручки двери в надежде, что сын впустит её в комнату.  Внутри было темновато, горел приглушённый свет торшера. Джисон сидел на кровати, одетый в том же в чём и провёл весь сегодняшний день. За спиной у него был портфель, полный до верху вещей, которые показались ему необходимыми. В руках он сжимал старый фотоаппарат небольшого размера и грустно улыбался, он помнил тот день, когда ему подарили его и открытку, написанную отцом: «Любимому сынуле с десятым днём рождения, заполни его всем самым лучшим! С любовью, папа.» На кровати лежала электрогитара уже в чёрном чехле, который был заклеен разными наклейками с котами, любимыми персонажами из видеоигр, сериалов и фильмов.  Спрятав фотоаппарат во внутренний карман своей рубашки, Джисон обернулся, когда услышал повторный стук, он был особенный, двойной удар сменялся на тишину, а затем вновь стук. Мама наигрывала мелодию. Она всегда так делала, чтобы не отвлекать юношу.  — Заходи, мамуль, – ответил Джи и, увидев как открылась дверь и между ней и стеной появилась улыбающаяся мама, он произвольно улыбнулся, переведя взгляд на живот матери, внутри него что-то сжалось, разбилось, закричало. Внутренний ребёнок, скрывавшийся там, а в голове слова отца ударили так сильно, словно он получил разряд тока по телу.  — Ой, куда это ты, дорогой? – поинтересовалась женщина и села рядышком на мягкую и прекрасно заправленную постель сына.  — Мам, мы тут с ребятами решили вместе жить, типа, как бы уже взрослые, а по одиночке скучно и страшно как-то, поэтому так, – хмыкнул он и развернулся лицом к матери, на прекрасном личике которой отобразилось всё и сразу: изумление, испуг, тревожность и небольшая злость, но Джисон быстро среагировал и продолжил до того, как Лу Ён начала бы свой трёхчасовой монолог, — мам, ты извини, что раньше не сказал, хотел за ужином! Но ты же знаешь папу, поэтому сначала у него спросил, он разрешил, сказал, что я уже взрослый и молодец, что решился на самостоятельную жизнь! И ведь вправду, я так много хлопот доставляю, а так буду теперь просто навещать, в гости приходить! – он врал, врал маме и самому себе. Джисон ненавидел ложь: ни свою, ни чужую.  — Ох, родной мой, ты не доставляешь нам хлопот, ни в коем случае! Пусть вы и с отцом часто ссоритесь, но поверь, он любит тебя и дорожит тобою, как и я! – обняв сына, проговорила женщина. Она даже не представляла, насколько была далека от всей правды, думал Хан-младший. — Пойдём, я провожу тебя до порога. Ты главное обещай, что каждые выходные будешь заходить!  — Обещаю, мамуль, обещаю... – прошептал Джисон и очень часто заморгал, чтобы слёзы, которые уже наровились, не скатились по пухлым щёчкам.  Уже в прихожей, когда Джи обувался, а все его вещи, которые он собрал, стояли у стены на полу, вышел отец. Он обнял жену за талию, так тепло улыбнулся и сказал сыну: — Успеха, Джисон. У тебя всё получится, главное, не подводи самого себя и нас. – как всегда грубо прозвучало, но как-то по-другому, по-отцовски что ли. Или так казалось только ему самому.  — Спасибо, мам. Спасибо, пап. Люблю вас. – и он крепко-крепко обнял родителей. Пусть и с отцом эти объятия были наигранными, то с матерью самыми болезненными, как будто прощальными навсегда. Возможно, так оно и было.  Сидя в старом парке на лавочке с всеми своими сумарями, Джисон тихо плакал, уперевшись носом в коленки. Он шмыгал и вытирал лицо руками, но не помогало, слёзы катились всё больше и больше. Где-то на дне портфеля, забитого вещами, лежал конверт с деньгами, такой плотненький и большой. От одного взгляда на него Хан Джисон ненавидел себя с новой силой, намного сильнее, чем отца.  — Прости меня, мам...